ель не умрет. Ее свечение останется и 
продлится долго, никто не знает сколько, пусть даже в несколько гротескном 
стиле”. 

Я позвонила ей и хотела договориться о встрече. У нее был ледяной голос. Через 
несколько дней она позвонила и отменила встречу. 

“Меня трясет с того момента, как вы мне позвонили, — объяснила она. — На меня 
свалилось так много мыслей. Во мне просыпаются чувства, на которые я долгое 
время не обращала внимания. До сих пор я не думала, что уже достигла среднего 
возраста. Я боюсь признаться, что мне страшно”. 

Я сказала, что она еще не подошла к среднему возрасту. Ей было сорок два года. 
Возможно, она стояла на пороге середины жизни. Мишель ответила словами, в 
которых великолепно можно уловить то, что многим людям очень трудно описать: 

“Очень странно, но во мне что-то гудит”. 

Через несколько часов Мишель перезвонила мне и сказала, что желает внести вклад 
в мою книгу и честно рассказать о своих неопределенностях. Она хотела бы это 
сделать до того, как книга будет составлена. 

Мы встретились в ее любимом ресторане, где никто никуда не спешит, где никто не 
устраивает деловые встречи и где ром подается вместе с гардениями. 

“Это случилось со мной в воскресенье, после нашего разговора. Может быть, рано 
или поздно это происходит со всеми людьми. Я была твердо уверена в своих 
способностях. Однако если они не признаны, то их как бы и нет. А ведь вы можете 
умереть до того, как проявите свои способности. Я осознала это впервые. До 
этого момента для меня были важны борьба с мужем, который отстаивал свою роль 
во взаимоотношениях, перекладывание вины на внешние обстоятельства, на мать, 
отца, место, куда вас определило общество. В воскресенье я в первый раз 
задумалась, поняла свою собственную роль во всем и признала все чувства, 
которые до этого момента пыталась скрывать. Все стало ясно”. 

Я сказала, что это был хороший признак. 

“Не знаю, хороший ли. Я ощущаю неуверенность в своих силах”. 

Мишель рассказала мне, что хотела дать объявление в газету с перечислением всех 
своих знаний и навыков, которые приобрела за эти годы. Она срочно хочет 
выплеснуть свою энергию и поделиться ею с другими. “Я думаю, что в первый раз 
почувствовала в себе желание стать матерью”, — добавила Мишель. 

Этот вопрос об отсутствии детей очень важен. С раннего детства, когда она 
узнала, откуда берутся дети, за ее спиной раздавался голос матери, постоянно 
повторяющий одну и ту же фразу: “Я хотела стать художником, и я стала бы 
великим художником, если бы не появилась ты”. 

“Девушки обычно смотрят на своих матерей, как на пример того, кем они хотят 
стать. Я отказалась от этого достаточно рано. Я не хотела быть такой, как мать, 
ибо она сама не хотела, чтобы я такой была”. Мишель вспомнила, как мать 
рисовала ночами, как она объясняла маленькой девочке, что изобразить лошадь не 
просто, и терпеливо показывала каждый элемент ноги лошади, как он должен быть 
нарисован. В этих воспоминаниях мы обнаружили кое-что важное, что приоткрыло 
завесу в отношениях мать—дочь. 

“Я поняла. Я хотела быть похожей на нее! — воскликнула Мишель. — Я 
почувствовала, что желание стать художником больше, нежели желание иметь детей. 
И абсолютно уверена, что отказалась от детей, чтобы выполнить желание матери”. 
В ее голосе не было сожаления. 

Отец же, неудачник, все надежды которого были разрушены, предупреждал ее: “Знай 
свое место в жизни. Ты скромное дитя из очень скромной семьи. Не ставь себе 
слишком высоких целей. Ты только потерпишь неудачу”. Эта комбинация 
родительских высказываний, кажется, нейтрализовала все ее действия. 

“По крайней мере, теперь у меня всегда останется надежда, — добавила Мишель. — 
Получается, что нерожденный ребенок во мне должен выполнить то, что я смогу 
сделать”. 

Она подняла гардению из напитка и медленно вдохнула ее аромат. Словно 
восстановившись, она попыталась рассказать мне о своих темных мыслях. 

“Я никогда не боялась смерти. Но я боюсь старости. В молодости я была очень 
красива, а теперь боюсь, что меня отставят в сторону. Это занимает мои мысли. Я 
больше не буду выглядеть такой молодой и хрупкой, как раньше, когда у людей 
возникало желание заботиться обо мне. Я всегда думала, что в конце концов мне 
придется самой о себе заботиться”. 

Ее лицо внезапно озарила улыбка. “Но я чувствую, что у меня еще есть резерв. 
Вот о чем говорит пение во мне”. 

С Аароном я беседовала, когда он полностью отказался от студии и был весь в 
работе. 

“Я не хочу отказываться от своей дизайнерской деятельности, — сказал он. — Я 
просто хочу направить свои усилия в другом направлении. Я хочу инициировать 
работу, а не просто получать заказы”. 

Он говорил об условиях контрактов, о том, где занимался дизайном, о ресторанах 
и об авторучках. 

“А что Мишель?” — спросила