еня был муж моей мечты 
и четверо здоровых умных детей, мы только что купили отличный дом. У меня была 
великолепная новая работа, которая мне нравилась, и студенты, которые обожали 
меня. Я думала о том, что добилась всего этого сама”. 

Сразу же после того, как Кэт получила новую работу преподавателя в классном 
учебном заведении, к ним в гости приехала двоюродная сестра Шеферда. Шеферд 
целый день был дома, работая над пьесой в стихах. По окончании обеда он 
спросил: “А где десерт?” 

“У меня не было времени его приготовить”, — ответила Кэт. 

Муж вскочил из-за стола и пронесся через кухню, открывая и с треском захлопывая 
двери в комнаты. “Так. Теперь ты преподаешь и перестала заботиться обо мне и 
моей семье! Нет ни масла, ни десерта!” 

Его сестра оставалась за столом. Она произнесла: “Смотри, я никогда не ем 
десерт. Я хочу похудеть. Никто ведь не хочет десерта”. 

Шеферд с шумом удалился в спальню. 

Гостья, которая как раз разводилась с мужем, сказала: “Знаешь, Кэт, он 
собирается тебя оставить. Тебе, наверное, следует отказаться от преподавания”. 
Кэт подумала, что она сошла с ума. 

Прошло еще несколько лет. Кэт пробовала закрепить тот мостик, который еще 
связывал их отношения, с помощью десертов и других значимых для мужа мелочей. В 
тридцать пять лет Кэт начали мучить страшные предчувствия. Когда Шеферд летел 
самолетом, ей казалось, что самолет разобьется. Когда она слышала сирену скорой 
помощи, то думала, что под машину попал кто-то из ее детей. Она начала винить 
себя за то, что пошла работать. Хотя Шеферд никогда ничего не зарабатывал, он 
имел приличные доходы с акций, и необходимости в ее заработке не было. 

Но ей нравилось дело, которым она занималась. Во время массовой забастовки в 
учебных заведениях Нью-Йорка Кэт продолжала занятия, не получая заработной 
платы. Порой Кэт решалась на эксперименты. Когда выяснилось, что многие черные 
старшекурсники не понимают Шекспира, она перевела им на язык улицы “Макбет”. 

Когда она рассказала об этом Шеферду, он накинулся на нее: 

“Тебе нельзя быть учителем”. Он прочитал ей нотацию и ушел из дома ставить 
классику с группой из церкви. Муж и раньше не приветствовал ее увлечение 
преподавательской работой, но теперь его неприятие перешло во враждебность. 
Скоро между ними выросла каменная стена. Шеферду перевалило за сорок. 

Внезапно муж совершенно изменился. Он отрастил хвост на голове и стал носить 
индийские куртас. Шеферд перевернулся на 180 градусов: с классики он 
переключился на открытый театр и разъезжал с труппой из радикальной группы 
Со-Хо, дома он сидел в позе лотоса и медитировал. Он сказал, что Кэт может 
заново родиться, если будет делать то же. Она сидела с ним и смотрела на пламя. 


Даже теперь она пыталась заставить себя стать такой, какой хотел ее видеть муж. 
Однако надежда на то, что она усилием воли может изменить себя, не оправдалась. 
Кэт вынуждена была сказать мужу: “Мне жаль, но я не могу ничего сделать”. 
Шеферд начал проводить ночи с женщиной, которая была его партнером по 
спиритическим сеансам. Эта женщина сказала ему, что он Гилгуд, Бартон и Брандо 
* в одном лице. Его отлучки становились все чаще и продолжительнее. 

* Джон Артур Гилгуд — английский актер и режиссер. Ричард Бартон — английский 
киноактер. Марлон Брандо — американский киноактер. (Прим. ред.)
Шеферд окончательно ушел из семьи сразу после того, как Кэт снова забеременела. 
Она сделала аборт и была в полном отчаянии. 

От этого потрясения Кэт оправилась только через два года. “Мне было плохо, но 
никто этого не знал. Я пыталась сказать людям, что мне плохо, но они не верили 
мне, так как внешне я совсем не изменилась. Я чувствовала себя так, будто мне 
ампутировали руки и нога. Я смотрела на калек, которых катили по Мэдисон-авеню 
в креслах-каталках, и думала: “Вот, они ведь живут, хотя их руки и ноги никогда 
не отрастут. И мои тоже. Я навсегда останусь калекой”. 

Она взяла жильца, спокойного неамбициозного мужчину, который любил семейное 
окружение. Вскоре они сошлись и прожили вместе два года так, словно были женаты 
вечность. Однажды в гости на обед заглянул старый друг Кэт, который занимался 
издательской деятельностью. “Я рад, что ты счастлива”, — сказал он. Внутри у 
нее все взбунтовалось: “Разве он не видит, что я в тюрьме, что это не я?” 
Следующая мысль была еще страшнее: если она кажется счастливой и умиротворенной,
 не значит ли это, что она стремится сама себя обмануть? 

Но эти два года не прошли бесследно, в душе Кэт шла большая внутренняя работа. 
Однажды вечером Кэт (ей было уже сорок) решила отказаться от преподавания. Она 
сказала своему сожителю: “Я хочу заниматься издательским делом. Однако чтобы 
стать издателем, мне понадобится пять лет”. Он испугался — Кэт знала, что их 
пути разойдутся, но это ее мало беспокоило. Она четко знала, чего хочет, и была 
уверена в себе. 

Вернуться на работу в сорок лет — довольно жестокое испытание для женщины (она