Великая Мать прежде всего и везде — горная богиня; в этом ее первоначальное 
значение. И ее праздник везде и всегда — весенний праздник. Теперь представим 
себе, что такое весна на горе, и исконный смысл таинств Матери на почве религии 
природы станет нам понятным. Здесь, на горе, грознее, чем где-либо, бушуют бури 
равноденствия, громче, чем где-либо, раздается безумный свист, вой и рев южного 
ветра, несущего с собой, вместе с тем, душистую влагу теплого моря и этим 
наполняющего душу сладким чаянием какого-то неведомого блаженства. Из этих двух 
чувств, безумия и чаяния, рождается основное состояние для мистического 
восприятия божества — экстаз.
Да, это царица гор, Великая Мать, разъезжает по своему царству в сопровождении 
шумной свиты, под звуки кимвалов, тимпанов и флейт; это ее львы оглашают гору 
своим рычанием — не забудем, что мы в Азии, — это они запускают когти в 
дрожащую плоть своей любимой добычи, дикого тура, чтобы отведать его горячей 
крови. Блажен, кто может душой приобщиться к блаженной свите! Путь указуют 
мистерии Великой Матери; они родственны мистериям Диониса, особенно же его 
фракийского двойника, Сабасия, почему и сливаются с ними очень легко. Великая 
Мать сопоставляется с Сабасием; для какого общего действия? Откуда нам знать! 
Греки, и среди них афиняне, поддерживали оживленные сношения и с фригийцами, и 
с фракийцами; частные религиозные кружки, уже начиная с V в., принимают их 
таинства, возбуждая этим насмешки не только комедии, но и серьезных 
государственных деятелей, вроде Демосфена, не упустившего случая уязвить своего 
противника Эсхина двусмысленной ролью его матери в распространении 
двусмысленных оргий фрако-фригийских божеств.
А там, в недоступной глуби Фригии, таинства Матери справлялись с жестокой, 
кровавой обрядностью. Не в виде ласковой женщины с символом плодородия 
изображалась горная Мать: ее кумиром был черный камень, хранимый в пещерном 
храме горы. И экстаз участников весеннего праздника принимал грозный вид 
исступления: острыми камнями, черепками, ножами они наносили раны друг другу и 
себе и в крайнем разгаре страсти доходили до самооскопления. Это было 
симпатическим чествованием любимца богини, Аттиса, впервые принесшего ей эту 
неслыханную жертву.
Но вот реформа Тимофея и эллинизация семитской обрядности; Великая Мать любит 
прекрасного Аттиса, он изменяет ей ради Ии — ее имя, к слову сказать, означает 
«фиалка» — она своим ревнивым гневом доводит его до самоубийства, до смерти… и 
это конец? Нет, только начало; хотите узнать конец, дайте себя посвятить. 
Обряды посвящения были таковы, что христианский апологет Фирмик Матерн в них 
признал учение дьявола: «В некотором храме человек, чтобы быть допущенным в 
святая святых и там принять смерть, говорит: я поел с тимпана, я напился с 
кимвала, я стал мистом Аттиса. Дурно, несчастный, сознаешься ты в допущенном 
грехе: ты впитал в себя снедь смертоносной отравы, ты под наитием нечестивого 
безумия вылакал чашу гибели; за такой пищей следует смерть и кара… Иная та пища,
 которая дарует спасение и жизнь». Видно, апологет вспомнил христианское 
причастие и усмотрел козни дьявола в его кощунственном предварении для мистов 
Аттиса. У них тоже полагалась священная трапеза, они ели с тимпана и пили с 
кимвала.
Тем временем, в эту святая святых, — по-видимому, пещеру-усыпальницу под храмом 
— внесена сосна с привязанным к ней изображением Аттиса: он ведь погиб под 
сосной. Фирмик и в этом обряде видит козни врага человеческого рода: 
«Нечестивый палач установил, чтобы его служба всегда возобновлялась с помощью 
древа: зная, что человеческая жизнь, прильнув к древу креста, будет скреплена 
узами бессмертия, он хотел обмануть обреченных гибели людей подобием древа. В 
фригийском культе Матери богов ежегодно срубается сосна и к середине ее ствола 
привязывается изображение юноши». Следует погребение Аттиса — и, как с 
правдоподобием заключают из других свидетельств, симпатическое погребение его 
мистов: они ведь после священной трапезы, по вышеприведенным словам Фирмика, 
для того и были введены в усы пальницу, чтобы там «принять смерть». Это и был 
момент «страха и трепета», о котором рассказывают посвященные: их зарывали в 
землю до головы, их отпевали, все среди глубокого мрака подземной усыпальницы.



Но послушаем опять Фирмика: «Еще один символ должны мы привести, чтобы 
обнаружить нечестие оскверненной мысли: необходимо развить весь ее порядок, 
дабы все убедились, что закон Божьего устава был извращен порочным подражанием 
дьявола. В определенную ночь изображение лицом вверх кладется на ложе и 
оплакивается жалобной песнью. Затем, после того как люди насытились притворным 
плачем, вносится свет. Тогда жрец намащает горло всех плакальщиков; а по 
окончании этого обряда намащения тот же жрец тихим шепотом произносит слова:


Воспряньте духом, мисты: бог спасен!
И мы обрящем от трудов спасенье.


Что это? Идола хоронишь ты, идола оплакиваешь, идола выносишь из гробницы — и, 
несчастный, сделав это, ликуешь! Ты освобождаешь твоего бога, ты слагаешь 
лежащие члены истукана, ты исправляешь бесчувственный камень: пусть же твой бог 
отблагодарит тебя, пусть он воздаст тебе одинаковыми дарами, пусть уделит тебе 
самого себя: умирай, как он умирает, живи, как он живет. Да, и вот еще: горло 
намащается маслом. Кто не презрит этого обряда, убедившись в его тщете? Есть,