значит, и у дьявола свои помазанники».
Не все здесь ясно, но сосредоточимся на главном; а главное — это воскрешение 
Аттиса как залог воскрешения также и умиравших с ним мистов. Воскрешение кем? 
Фирмик этого не говорит, но мы извлекаем это из других свидетельств: самой 
Матерью, любовь которой побеждает смерть.

Имя Великой Матери, а тем более Матери богов, и древним давало повод к обильным 
насмешкам: сборщику пожертвований «для Матери богов» киник Антисфен ответил: 
«Ничего не дам; пусть боги сами содержат свою мать». Это бы еще ничего; но дело 
в том, что и в мифе и в культе эта Мать выступает не столько матерью, сколько 
любовницей. Это был большой соблазн, и пересмешник Лукиан в своих «Разговорах 
богов» не отказал себе в удовольствии его развить очень основательно. У него 
Афродита журит своего сына Эрота: «Дерзкий, ты самое Рею, богиню уже пожилую и 
притом мать стольких богов, влюбил в того фригийского мальчишку. И вот она по 
твоей милости безумствует: запрягши своих львов, взяв с собою своих корибантов, 
тоже довольно шалые существа, она с ними мчится взад и вперед по Иде, причем 
она с воем кличет Аттиса, из корибантов же кто ранит себя мечом в локоть, кто с 
распущенными волосами исступленно мечется по горе, кто гудит в рог, кто стучит 
в тимпан, кто звенит на кимвале, и вообще вся Ида оглашена шумом и безумием».
Видно, идейский миф поступил в духе эллинского богопонимания, заменив Великую 
Мать — Афродитой и пастуха Аттиса — пастухом Анхизом, причем от самооскопления 
любимца богини остался только один слабый след, его бессилие, да и то не в 
действительности, а в его опасении; тем же богопониманием была подсказана и 
реформа Тимофея, сохранившего, однако, поневоле издревле установленные имена. 
Но что сказать об исконном пессинунтском культе? Следует помнить, что там не 
только Мать была «матерью», но и ее сопрестольник Аттис «отцом» — таково 
значение имен Attis, Attes, Atys — и еще более — его другого имени Papas. Видно,
 это древнейшее понимание родительской четы было оттеснено перенесением на 
«отца» того обряда, который был в ходу у его почитателей. Старший галл всегда 
носил имя Аттиса: это было в духе восточного отождествления посвящаемого с его 
богом. А раз Аттис-человек был скопцом, то и о его образцебоге пришлось 
допустить то же самое. Матерью же «богов» пессинунтская Кибела стала вследствие 
своего сближения с критской Реей, матерью Зевса и его братьев и сестер.
Итак, здесь Мать-любовница; а там, в Элевсине, Деметра-мать. Не будем 
торопиться с выводами; наш круг еще не закончен. Оставляем пока анатолийскую 
религию; но прежде чем оставить, доведем ее до принятого нами исторического 
предела, т. е. до I в. до Р. X.
Решающая реформа Тимофея, как мы видели, должна была состояться около 300 г. по 
почину Лисимаха, тогдашнего царя фрако-фригийской области по обе стороны 
проливов. Состояла она в проникновении религии Великой Матери религией Деметры 
элевсинской; очень вероятно, что базисом для реформы послужил город, в котором 
оба культа существовали рядом, самый крупный из старинных городов в царстве 
Лисимаха, Кизик, роль которого в культуре античного мира была вообще очень 
велика. Правда, и Пергам не исключен: и он имел свой храм Великой Матери 
(Megalesion), а его святилище Деметры и Коры восходит как раз к эпохе Лисимаха. 
Но царство Лисимаха было недолговечно: сам он пал в 281 г., вслед за тем 
нагрянули кельты, занявшие весь северо-запад Анатолии с пессинунтской областью 
включительно. Наступил сорокалетний хаос, из которого лишь мало-помалу 
выделяется и достигает политической самостоятельности царство Атталидов в 
Пергаме, основанное казначеем Лисимаха Филетером. Атталиды постепенно расширяют 
свою область, занимают Иду, наносят галлам (кельтам) поражение в верховьях 
Каика, навязывают им свой протекторат. К концу III в. пергамские цари уже 
прочно держат в своих руках наследие Лисимаха, между прочим, и как покровителя 
культа Великой Матери. С Римом, победителем Ганнибала, они поддерживают дружбу: 
когда торжествующий город решает и у себя учредить культ Великой Матери, он 
обращается к пергамскому царю. Черный камень переносится из Пессинунта в Рим. 
Это вряд ли обошлось без смут, но мы о них ничего не знаем. Мы можем себе 
представить дело по аналогии перенесения чудотворных икон в христианскую эпоху: 
благодать не оставляет своего первоначального места, пессинунтский храм и 
впредь остался анатолийской Меккой. Наступил II век, время высшего расцвета 
Пергама за счет униженной Сирии Селевкидов; Великая Мать тоже процветала под 
соединенными ласками Пергама и Рима, тем более что и идейский центр ее культа 
был дорог Риму, потомку старинной Трои. А к последней трети столетия отношение 
становится еще непосредственнее: пергамское царство, под именем «провинции 
Азии», переходит во власть Рима. Последствием был новый подъем культа Великой 
Матери около 100 г. до Р. X.
Прошли те времена наивной и восхищенной веры, когда люди искали в замкнутой 
долине Нила таинственных истоков мистицизма, ревниво охраняемых молчаливой 
кастой жрецов и лишь путем посвящения или предательства ставших уделом также и 
чужеземных гостей. Чем более разбирались древние записи, смущавшие и 
подстрекавшие фантазию сторонних зрителей загадочностью своих прихотливых 
письмен, тем более трезвого, холодного света проливалось на сущность египетской 
религии. Развеялись соблазнительные и жуткие призраки египетской ночи; то, что 
нам показал ворвавшийся свет еще только утреннего солнца, оказалось довольно 
бесцветным, житейско-практическим, убогим богопониманием, вряд ли даже 
составлявшим предмет тайного учения. С одной стороны, неопределенные и 
малоотличимые друг от друга местные божества, произвольно сплетаемые в троицы 
или девятерицы по местным соображениям соседства, — божества, награждающие 
своих поклонников и карающие врагов; с другой — ряд других с определенными 
функциями, управляющих путями солнца или нарастанием Нила и принципиально