аспект ориентации на Византию. В этом варианте идея подразумевала изоляцию от 
„нечистых земель“. С другой стороны, Константинополь воспринимался как второй 
Рим, т. е. в связанной с этим именем политической символике подчеркивалась 
имперская сущность — в Византии видели мировую империю, наследницу римской 
государственной мощи» (Б. А. Успенский). Особенно же отчетливо «римский миф» 
выразился в основании Санкт-Петербурга. Петербург — город, осененный тенью 
императорского Рима; в городском гербе содержались трансформированные элементы 
герба римского (перекрещенные якоря вместо перекрещенных ключей и т. д.). 
«Подлинность Петербурга как нового Рима состоит в том, что святость в нем не 
главенствует, а подчинена государственности. Государственная служба 
превращается в служение Отечеству и одновременно ведущее к спасению души 
поклонение Богу… С этой точки зрения и папский Рим (в отличие от Рима 
императорского), и Москва представляются синонимическими символами ложной, 
„ханжеской“ святости. С позиции обожествленной государственности старорусское 
православие казалось подозрительно смыкающимся с „папежным духом“. Создавалась 
парадигма идей, в которой Рим „папежный“ и Москва допетровская объединялись в 
противопоставлении Петербургу — истинному граду Святого Петра» (Ibid).
«Правители приходят и уходят, а Рим остается». Эта мысль, сформулированная 
одним из римлян, которому выпало жить в эпоху непрерывно сменявших друг друга 
«солдатских императоров», как нельзя лучше выражает суть «римского мифа». Образ 
Вечного города, движущегося сквозь толщу веков, стал кульминацией античной 
мифологии. Город, вместивший в себя весь мир и сам этот ставший миром город, в 
котором одновременно существуют прошлое, настоящее и будущее; город вне времени 
и пространства. Пожалуй, с мифологемой Рима как Вечного города может 
соперничать разве что более поздняя мифологема Иерусалима — как города земного 
и небесного. Рим — символ империи как социокультурного феномена, эмблема 
имперского размаха, безграничных устремлений и грандиозных свершений. Иерусалим 
же (в «ипостаси» небесного города) есть святой город, место общения людей с 
Божеством, проекция церкви — «невесты Христовой». Кстати сказать, в парадигме 
городов-символов Иерусалим как символ неба и рая противопоставляется не Риму, а 
Вавилону — олицетворению порока и мирской тщеты.
Рим — вечен, и вечен «римский миф», ибо, по Редьярду Киплингу:


Времени очи безгневны,
Поступь тверда:
Словно цветы, однодневны
Силы и Города.




Гибнут престолы, но снова,
Травам под стать,
Город из праха земного

Жаждет восстать!
[90]






ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ СЕВЕРНЫЙ ДУХ







ГЕРМАНО-СКАНДИНАВСКАЯ ТРАДИЦИЯ




Древние германцы. — Скандинавия. — Языческие мифы и христианство. — Источники 
сведений о германо-скандинавской мифологии. — Мировая бездна Гинунгагап. — Имир 
и его смерть. — Ясень Иггдрасиль. — Девять миров. — Адам Бременский о 
религиозном культе скандинавов. — Тор, Один и Фрейр. — Один и Тюр. — Асы и ваны.
 — Германские боги. — Йотуны. — Локи и его двойственная природа. — Цверги. — 
Валькирии. — Сотворение мира. — Многоликий и многоименный Один. — Тор-защитник.
 — Странствия Хеймдалля-Рига. — Злокозненный Локи. — Понятие судьбы в 
скандинавской традиции. — Миф и история. — Миф о Бальдре. — Предвидение конца 
света. — Рагнарек. — Возрождение мира. — Боги как первопредки и родоначальники.
 — Боги и герои. — Предание о нибелунгах. — Мотив проклятого золота. — 
Проклятие Андвари. — Сигурд. — От эпоса к саге. — Закат мифологии.