Властвовать будет, доколь обращенье луны не отмерит
Тридцать великих кругов; перенесши из мест лавинийских
Царство, могуществом он возвысит Долгую Альбу.
В ней же Гекторов род, воцарясь, у власти пребудет
Полных трижды сто лет, пока царевна и жрица
Илия двух близнецов не родит, зачатых от Марса.
После, шкурой седой волчицы-кормилицы гордый,
Ромул род свой создаст, и Марсовы прочные стены
Он возведет, и своим наречет он именем римлян.
Я же могуществу их не кладу ни предела, ни срока,
Дам им вечную власть…


Именно римлянам, потомкам троянцев, предначертано богами возродить былую славу 
Трои, а могуществу Рима — оказаться могуществом «на все времена».

При сопоставлении римской мифологии с мифами других народов Средиземноморья 
обнаруживается любопытная деталь: у римлян отсутствуют космогонические сюжеты. 
Точнее, рассказ о сотворении мироздания у римлян заменился на рассказ об 
основании Рима.
[86]
Крохотное латинское поселение приобрело тем самым космическое значение и из 
точки на карте Ойкумены превратилось в саму Ойкумену. Как писал Ж. Дюмезиль: «В 
эпоху расцвета римляне не имеют своей мифологии, и Дионисий Галикарнасский 
хвалит их за такую скромность воображения, которая защищает от святотатств и 
позволяет связать ритуалы с чистой и лишенной прикрас теологией. Но мы знаем, 
что первичное состояние было не таким, и следует говорить, что у „классических“ 
римлян уже не было мифологии, точнее, божественной мифологии, поскольку предки 
сохранили для них целый ряд прекрасных преданий, с помощью которых к середине 
IV в. до н. э. эрудиты, озабоченные созданием городу славного прошлого, 
принялись составлять „историю от его основания“, предания, которые на уровне 
человека нередко соответствуют тому, что в Индии и Скандинавии рассказывается о 
богах. Короче говоря, римская история от основания города заменяла мифологию 
людям, для которых все ценности определялись их городом, и ни окружающий его 
мир, ни времена, которые ему предшествовали, не представляли особого интереса».

Не мир ужался до пределов города, как было в Вавилоне, но город охватил собой 
весь мир. Пламя пожара, погубившего Трою, из которой бежал «родоначальник Эней»,
 было одновременно пламенем мирового пожара, уничтожившего прежнее мироздание и 
очистившего его от скверны. Из этого пламени, подобно фениксу, возник новый, 
Вечный город, наследник Трои и «зиждитель устоев и мерило ценностей» — как себе,
 так и Ойкумене в целом.
Первоначальное изложение «римского мифа» встречается в текстах III–II вв. до н.
 э., однако в целостном виде этот миф дошел до нас в изложении современников 
императора Октавиана Августа — Тита Ливия и Вергилия. «Энеида» последнего 
повествует о «новом миротворении» — от гибели Трои до обретения «обетованной 
италийской земли»; «История Рима от основания города» первого рассказывает об 
упорядочении и обустройстве «новонайденного» мироздания.
Традиция, «привязывавшая» Энея к Италии в целом и к Риму в частности, бытовала 
на Апеннинском полуострове достаточно продолжительное время: археологические 
раскопки в Этрурии позволили обнаружить, в частности, этрусские фигурки, 
изображающие Энея с отцом Анхисом на плечах и относящиеся к VI–V вв. до н. э. В 
самом Риме, как писал Г. Ферреро, «принятая римским сенатом легенда об Энее 
постепенно разветвилась; многие знатные римские фамилии, в том числе род Юлиев, 
относили свое происхождение к легендарным спутникам Энея; основная легенда и 
вышедшие из нее второстепенные так прочно вошли в мифическую традицию 
доисторического Рима, что никто не осмеливался отвергать их». Именно поэтому 
Вергилий, мечтавший создать национальную латинскую поэму, «Илиаду» и «Одиссею» 
в одном лице, обратился к легенде об Энее. Впрочем, по словам того же Г. 
Ферреро, Вергилий не ограничился передачей легенды «в том виде, какой ей 
придала традиция; он изменяет ее, распространяет, пользуется ею, чтобы выразить 
под литературными формами, заимствованными из чисто греческих источников, 
великую национальную идею своей эпохи — идею, что религия была основой 
политического и военного величия Рима; идею, что историческая роль Рима была — 
соединив вместе Восток и Запад, взяв у Востока священные обряды и верования, а 
у Запада политическую мудрость и воинскую доблесть, — в том, что Рим должен 
быть одновременно столицей империи и священным городом… Эней не должен был быть 
человеческим героем гомеровских поэм, насильственным или хитрым, смелым или 
благоразумным, наивным или лживым, которого боги любят и защищают из любви к 
нему. Он должен быть символическим лицом, своего рода религиозным героем, 
которому боги, или, по крайней мере, часть богов, доверили миссию отнести 
воинственной расе Лация культ, который сделает Рим владыкой мира, и которому 
боги покровительствуют вследствие своих отдаленных видов на историческую судьбу 
народов».
В «Энеиде» действительно неоднократно упоминается о благочестии Энея и о том, 
что перед бегством он забрал из Трои домашних родовых богов — пенатов, чтобы 
«поселить» их в новом городе. В VIII книге «Энеиды» Вергилий описывает 
символическую встречу «Востока и Запада»: италийский бог реки Тибр признает 
право Энея обосноваться в Италии и выражает почтение «чужеземным богам»: