Трои сыны ополчались, заняв возвышение поля,
Окрест великого Гектора, Полидамаса героя,
Окрест Энея, который, как бог, почитался народом…


В «Илиаде» Эней — герой вполне эпический; не троянец по происхождению, он 
присоединяется к защитникам Трои, чтобы отомстить Ахиллу, изгнавшему его из 
родных мест. Он доблестно бьется с ахейцами, и не его вина, что в поединках с 
Диомедом и Ахиллом он терпит поражения — ведь врагам помогает Афина:


Прянул на землю Эней со щитом и с огромною пикой
В страхе, да Пандаров труп у него не похитят ахейцы.
Около мертвого ходя, как лев, могуществом гордый,
Он перед ним и копье уставлял, и щит круговидный,
Каждого, кто б ни приближился, душу исторгнуть грозящей
Криком ужасным. Но камень рукой захватил сын Тидеев,
Страшную тягость, какой бы не подняли два человека
Ныне живущих людей, — но размахивал им и один он;
Камнем Энея таким поразил по бедру, где крутая
Лядвея ходит в бедре по составу, зовомому чашкой;
Чашку удар раздробил, разорвал и бедерные жилы,
Сорвал и кожу камень жестокий. Герой пораженный
Пал на колено вперед; и, колеблясь, могучей рукою
В дол упирался, и взор его черная ночь осенила.


Тем не менее он бежит из Трои — по воле богов, ибо Посейдон открывает ему, что 
не кому другому, как Энею, назначено сохранить царский род Дардана.
Новые качества Эней приобретает лишь позднее — в мифологии этрусков, перенявших 
у греков миф о разорении Трои, и в «Энеиде» Вергилия. Последняя вобрала в себя 
всю совокупность культурных традиций Балкан, Апеннин и Малой Азии; в результате 
из homo trojanus Эней благодаря таланту Вергилия превратился в homo 
mediterraneus: именно в этом качестве образ Энея закрепился в европейской 
культуре.
В. Н. Топоров пишет: «Постоянное и актуальное присутствие моря (более полное и 
активное, чем где-либо еще в Средиземноморье), с трех сторон окружающего 
Балканы, причудливо выстраивающего линию побережья и глубоко вдающегося внутрь 
суши, неотвратимо ставит перед Балканами со всей конкретностью и насущностью 
некий ключевой вопрос-вызов, на который нельзя не отвечать и который, приглашая 
homo balcanicus выйти из своей обжитости, уютности, укрытости-потаенности в 
сферу „открытости“, заставляет этого „балканского человека“ задуматься над 
проблемой судьбы, соотношения высшей воли и случая, жизни и смерти, 
опоры-основы и безосновности-бездны, над самой стратегией существования „перед 
лицом моря“ (Sein zum Meer, по аналогии с Sein zum Tode), над внутренними и 
внешними ресурсами человека в этой пограничной ситуации. Иначе говоря, 
„открытость“ моря, все его опасности, неопределенности, тайны, исключение 
запланированных и даром дающихся гарантий, приглашение к испытанию и риску, к 
личному выбору и инициативе, к адекватной морю „открытости“ самого человека 
перед лицом „последних“ вопросов — все это более чем что-либо другое складывает 
духовный облик „балканского человека“ и префомирует все типологическое 
разнообразие антропоморфных вариантов, участвующих в решении сотериологической 
задачи, которая была основой для Балкан в течение, по меньшей мере, семи 
последних тысячелетий.
Протагонистами этой драмы, начиная с безымянных Великой Матери и мужского 
божества плодородия, были Осирис и Таммуз, Адад и Ваал, Телепинус и Аттис, 
Адонис и Дионис, Астарта-Иштар и Деметра, Персефона и Триптолем, Кадм и 
Прометей и т. п. Но все они — персонажи божественного уровня, и человеческая 
ментальность и соответственно человеческое поведение отражаются в них косвенно, 
периферийно. Но и не все протагонисты человеческой природы под указанным углом 
зрения равно диагностичны: одни рано стали достоянием индивидуализированного 
коллективного мифа, в котором индивидуально-человеческое сильно растворилось 
(Гильгамеш, Залмоксис и др.), другие слишком тесно соединились с неким 
принципом, абстрактной идеей (Гайомарт, Адам Кадмон и др.), третьи, напротив, 
выступают как носители неких уникальных глубоко философизированных концепций 
(Пифагор, Гераклит, Парменид, Эмпедокл, Сократ и др.).



Среди всех этих персонажей Эней занимает совершенно особое место: будучи просто 
человеком и представляя собой определенный тип комплексной 
ментально-поведенческой структуры, он так последовательно и блестяще выполняет 
стоящую перед ним задачу, что его опыт спасения приобретает парадигматическое 
значение, а ему самому уготован божественный статус… Тень мифа не прошла мимо 
Энея, но достоянием мифа в процессе мифологизации стал не столько он сам, 
сколько его ментально-поведенческая структура, известная нам благодаря Вергилию 
(прежде всего) во многих отражениях и с разнообразными подробностями, что также 
придает образу Энея особое значение. И наконец, мало кто теснее связан со 
Средиземным морем, чем Эней; и не с морем вообще, но конкретно с морской 
стихией, с ее волнами и ее треволнениями. И хотя опыты Энея и уроки, из них