храм-памятник, который Птолемей сооружал в честь своего покойного полководца и 
царя. Тело Александра было поэтому временно похоронено в Мемфисе, и Птолемей 
успел умереть, не исполнив своего намерения. Исполнить его пришлось сыну и 
наследнику, Птолемею II Филадельфу; но если династический интерес и заставлял 
его внимательно относиться к памяти основателя эллинистического Египта, то 
личный интерес еще более привязывал его к тому, через которого египетский венец 
достался ему самому.
Птолемей I еще при жизни получил от благодарных родосцев, которым он помогал в 
их героической обороне против Деметрия Полиоркета, почетное прозвище Спасителя 
(Soter). Его наследник не был старшим сыном: своим престолом он был обязан той 
любви, которую его отец питал к своей второй жене, его матери Беренике. Вполне 
понятно поэтому, что он учредил в Александрии и их культ рядом с культом 
царя-основателя, и притом обоих как «царей-спасителей». Все же это был культ 
мертвых; до полной египтизации было далеко.
Но тот же Птолемей II вторым браком был женат, согласно египетским обычаям, на 
своей родной сестре Арсиное; по ее смерти он и ей как дочери обоготворенных 
Сотеров посвятил храм (или придел) под культовым прозвищем «богини братолюбицы» 
(???? ????????????). И это еще не нарушало традиции. Но сестра незаметно 
притягивала к себе и брата: египетские воззрения, как мы видели, этому 
благоприятствовали, сам царь вряд ли особенно противился — мало-помалу храм 
«богини Филадельфы» превратился, еще при жизни царя-участника, в храм «богов 
Адельфов». Свершилось роковое для западной культуры событие: кощунственная идея 
царя-бога была принята в греческую религию. Остальное прошло уже гладко: за 
«богами /Фил/адельфами» последовала при третьем Птолемее чета «богов-Эвергетов»,
 за ней «богов-Филопаторов» и т. д. О титулатуре дает нам представление начало 
Розеттской надписи — той самой, которая послужила нам ключом для разрешения 
проблемы иероглифов: «В правление молодого, принявшего венец от отца, владыки 
венцов, великославного, установившего Египет и благочестивого в служении богам, 
победителя супостатов, исправившего человеческую жизнь, владыки тридцатилетий 
подобно великому Гефесту (т. е. Птаху), царя подобно Гелиосу (т. е. Ра), 
великого царя верхних и нижних мест, отпрыска богов-Филопаторов, которого 
Гефест одобрил, которому Гелиос доставил победу, живого образа Зевса, сына 
Гелиоса, Птолемея присносущего, возлюбленного Птахом…», причем разумеется 
Птолемей V Эпифан (т. е. Явленный /бог/), тогда, т. е. в 136 г., 12-летний 
мальчик. Все же царь пока только допускает, чтобы его называли богом, сам не 
пользуясь этим эпитетом в своих указах; но вскоре, еще в том же II в., и этот 
последний остаток скромности был утрачен.
В царстве Селевкидов были сдержаннее. Селевк I официально игнорировал 
дафнейскую легенду о происхождении от Аполлона, оказывая всякого рода почести 
своему земному отцу Антиоху; лишь после смерти он получил от своего сына 
божеские почести, зато чрезмерные, как — даже не просто «бог», а 
«Зевс-Победоносец» (???? ???????). Кто видит в своем отце Зевса, тот себя как 
бы проводит в Аполлоны; и действительно, этот сын, очень деятельный и дельный 
Антиох I, был после смерти обожествлен, как «Аполлон-Спаситель». Но при жизни 
впервые его сын Антиох II, современник и враг Птолемея Филадельфа, последовал 
примеру последнего и установил в своем царстве для себя божеские почести со 
жрецами, храмами и жертвоприношениями; особого культового имени он не получил, 
а был назван просто «богом», каковым именем его впервые приветствовали милетцы 
за то, что он признал их независимость, освободив от тирана. Все же сам себя 
называет богом впервые Антиох IV Эпифан — тот самый, неудачная политика 
которого в Иудее повела к восстанию Маккавеев около середины II в.
Пример Селевкидов повлиял, в свою очередь, на царей Пергама; но здесь это 
движение остановилось. Македония осталась верна здравым традициям Антипатра и 
Антигона Гоната, и Сиракузское царство, несмотря на все свое сходство с 
эллинистическими монархиями, тоже осталось свободным от неутешительной 
аберрации религиозного чувства. Если, таким образом, оставить в стороне явно 
льстивые заявления некоторых общин коренной Греции, относившиеся исключительно 
к чужим, а не к своим властителям, то эту аберрацию можно будет ограничить 
варварской территорией эллинизма.
Но все же она существовала и требует себе объяснения. Группе в своей 
рационалистической истории греческой религии говорит, что «человек, обожествляя 
себя, не столько человека возвышает к богам, сколько богов низводит к людям»; 
это заявление, подкупая своей эпиграмматичностью, не оправдывается историей: мы 
встречаем апофеоз в эпохе не падения, а, наоборот, подъема религиозного чувства.
 Было бы неправильно видеть здесь своего рода Ruckbildung, уродливый продукт 
старческой немощи; надо искать иного объяснения. Для него нам открывается 
несколько путей.
Одним из сынов возрожденной Эпаминондом и просветленной таинствами Деметры 
Мессенской был знаменитый Евгемер; родившись вскоре после основания Мессены, он 
стал приближенным македонского царя Кассандра, вообще жаловавшего философов. 
Уже после его смерти он написал свое главное сочинение, находясь, быть может, в 
тогдашнем убежище выдающихся литераторов, на острове Кос.
Этим сочинением была «священная запись». В ней автор рассказывал об одном из 
своих «многочисленных путешествий, предпринятых по поручению Кассандра»; оно 
завело его на группу островов Индийского океана, один из которых, остров Панхея 
(т. е. по-дорически «всепрекрасный») и привлек его особое внимание. Евгемер 
описывал внешний вид острова и нравы его жителей — трезво и деловито, чуждаясь 
обычных в утопических романах того времени преувеличений и прикрас, чем и 
заслужил доверие серьезных людей также и в главной части своего сочинения, для 
которой описание самого путешествия было только внешней рамкой.