пил и напивался со своими приближенными, почти как равный с равными.



Решающий шаг был сделан его сыном, Александром Великим; после своих сказочных 
побед он потребовал божеских почестей не только от отдельных городов — а был он 
ведь основателем и, стало быть, героем тридцати и более Александрий, которые 
вряд ли стали дожидаться его смерти, чтобы почтить Александра как такового, — 
но и от главных греческих общин, а также и от своих приближенных. Причины этого 
образа действий для нас поныне загадочны. Был ли он актом глубокой политической 
мудрости, подсказанным желанием объединить разнообразных подданных под знаком 
единой, хотя бы и кощунственной религии? Или простым сумасбродством, в котором 
выразилось опьянение собственными успехами? Или он был внушен Александру 
населением отвоеванной у персидского царя области, где подобно иудеям и другие 
порабощенные народы мечтали об идеальном царе-боге, имеющем вернуть своему 
племени и всему миру желанное величие? Так или иначе, отклик его требования 
встретили различный.
В Афинах правящей македонствующей партии нетрудно было при угрюмом молчании 
друзей Демосфена добиться льстивого народного постановления; Спарте скорее 
удалось соблюсти свое достоинство в ее «лаконическом» декрете: «Если Александр 
желает быть богом, да будет он богом»; наибольшую стойкость, однако, обнаружили 
македонцы, как непосредственные приближенные загостившегося на чужбине царя, 
так и оставленный им в Македонии наместник Антипатр, наотрез отказавшийся 
признать высокомерные притязания своего повелителя.
В одном историки, впрочем, согласны между собою: как бы они ни объясняли 
психику самого Александра — в его почине они признают попытку ориентализации 
греческой религии. Предшествовавший в самой Греции культ героев-эпонимов и 
спасителей дал только внешнюю зацепку; сама идея живого царя-бога была 
восточного происхождения.
Мы встречаем ее в двух различных формах в обеих главных частях монархии 
Ахеменидов — ярче всего в Египте, в более смягченном виде в Персии. В Египте 
божественность властителя принадлежит к исконным догматам. Только в двух 
пунктах царь отличается от настоящих богов: в то время как Ра, Осирис или Тот 
носят эпитет «великих богов», фараон при жизни довольствуется титулом «благого 
бога» и лишь после смерти получает также и другой эпитет. А во-вторых, он при 
жизни, по крайней мере в более раннее время, еще не пользуется настоящим 
культом с храмами, жертвоприношениями и жрецами.
На помощь догмату приходила легенда. Полагали, что когда новая царица «сидела в 
красоте своего дома», к ней являлся в образе ее мужа величайший бог местности. 
Она просыпалась от окружающего его благовония и улыбалась ему. Тогда он 
приближался к ней в своем настоящем виде, и она ликовала по поводу его красоты. 
Он «делал с ней все, что ему угодно было», и затем покидал ее с обещанием, что 
она родит сына, который будет царем Египта. Таким образом, фараон был 
действительно «сыном Ра», как он официально назывался, и Александр Великий 
принял только наследие своих египетских предшественников, поощряя легенду о 
навещении его матери Олимпиады Зевсом-Аммоном, т. е. Амоном-Ра.
Что касается Персии, то ее царь, по мнению греков, тоже был богом:


Бога ты женой у персов, бога матерью слывешь, —


обращается хор у Эсхила к царице-вдове, супруге покойного Дария и матери 
Ксеркса — «бога дочерью», прибавил бы он, вероятно, если бы знал, что его 
героиня была Атоссой, дочерью Кира. Подлинные персидские грамоты не подтвердили 
этой греческой теории: «подобно царям Вавилона и Ассура и персидские не были 
пребывающими на земле богами наподобие фараонов» (Э. Мейер). Теория эта была, 
вероятно, заключением из того чрезмерного, по греческим представлениям, почета, 
которым персы окружали своего владыку, и прежде всего, из его внешнего знака, 
так называемой «проскинезы», т. е. обычая падать ниц при встрече с ним. Именно 
проскинеза была тем, в чем Александр пожелал быть преемником побежденного 
монарха и чем он возбудил наибольшее возмущение у своих македонских подданных: 
проскинеза считалась символом обожествления.



При диадохах наступил период ознакомления с нравами народов Востока; поэтому 
неудивительно, что настоящий апофеоз возник не на персидской, а на египетской 
почве. Все же не сразу: непосредственные преемники Александра слишком живо 
помнили свое собственное возмущение притязательностью царя, чтобы последовать 
его примеру. С их стороны мы поэтому никаких попыток в этом направлении не 
встречаем. Правда, они все были основателями городов и поэтому кандидатами в 
герои всех этих Кассандрий, Лисимахий, Антигоний, Деметриад, Селевкий и 
Птолемаид; про некоторых мы знаем даже, что они пожелали при жизни предварить 
свою героизацию. Но это были муниципальные культы, державшиеся более или менее 
старинных греческих рамок; государственная религия ими затронута не была.
Драгоценное тело умершего в Вавилоне Александра досталось Птолемею I; трудно 
сомневаться в том, что он с самого начала имел в виду похоронить его в 
Александрии, но для этого требовалось, чтобы еще только строившийся город 
принял более или менее готовый вид и, главное, чтобы был окончен величественный