нем пустой ларец, спрятался в нем, захлопнув крышку над собой. Преследующие 
стали открывать ларец; это им долго не удавалось; когда же наконец под их 
руками крышка отскочила, в ларце не оказалось никого. Удивленные граждане 
сообщили в Дельфы о таинственном исчезновении преступника; им было, однако, 
отвечено:


Астипалеец отсель Клеомед — из героев последний.
Жертвами чтите его: непричастен он смертной уж доле.


И пришлось астипалейцам соорудить капище тому, которого они хотели побить 
камнями.
Это уже не сказка, а быль; тем более напрашивается вопрос: что это за странный 
носитель «подземной благодати»? Нечестивый убийца невинных детей, в лучшем 
случае — невменяемый безумец: на какие благочестивые мысли может навести культ 
такого человека? Мы можем догадываться, что именно нравственная сомнительность 
этого героя подсказала Дельфам мысль о том, чтобы замкнуть героев вообще; но 
что же ответили бы они, если бы их спросить о причине этой странной героизации?
«Дарованная нам вещая сила дает возможность установить возведение того или 
другого покойника в сонм героев и таким образом наделение его превосходящим 
могуществом; но причина этого возведения — тайна самих богов. Считаясь с этим, 
мы отвечаем на вопросы людей, что им следует сделать для того, чтобы 
новообъявленная сила стала для них если не благотворной, то как можно менее 
злотворной: все наши ответы направлены на то, чтобы людям было лучше; а лучшим 
является меньшее из двух зол». Во всяком случае, приведенные примеры доказывают 
скорее искренность и убежденность дельфийской жреческой религии; вероятно, в ее 
экзегетике имелись приметы, по которым можно было установить героический 
характер покойника; и среди них, вероятно, было отмечено и таинственное 
исчезновение его тела. На это имеются указания; достаточно сравнить легенду об 
Эмпедокле и его прыжке в кратер Этны.
До сих пор наша характеристика культа героев относилась в одинаковой мере и к 
древнегреческой, и к эллинистической религии. Но именно в эллинизме культ 
героев стал почвой, на которой зародились новые, хотя и не очень утешительные, 
религиозные формы.
Для них имеют особенную важность два класса героев: герои-эпонимы и 
герои-спасители. Хотя обряды культа героев и отличаются существенно от обрядов 
культа богов, но для отдельных просветленных существ граница между тем и другим 
классом была довольно зыбкой: Гераклу поклонялись где как герою, где как богу; 
то же самое приблизительно касалось Асклепия, Диоскуров, Амфиарая, Левкофеи и 
др. Иные становились героями после своей смерти, иные и не изведав смерти, 
вроде только что рассмотренного Клеомеда. Но никогда человек при жизни не 
становился ни героем, ни тем более богом; пока Эллада была еще настоящей 
Элладой, это правило соблюдалось строго.
И все же зародыши его разложения были налицо. В самом деле, города основывались 
и в историческую эпоху — в 437 г. Агнон, друг Перикла, основал колонию Амфиполь 
на Стримоне. Представим же себе психологию этого человека, знавшего еще при 
жизни, что после смерти он станет «героем» этого города; или, что еще 
интереснее, психологию амфиполитов, знавших, что через несколько лет они будут 
обращаться с молитвами и жертвоприношениями к тому самому человеку, которого 
теперь видят в своей среде! Не ясно ли, что он уж теперь должен был стать для 
них как бы полугероем?
Агнону, впрочем, недолго пришлось пользоваться героическими почестями в 
основанной им колонии: отношения между Амфиполем и Афинами испортились во время 
Пелопоннесской войны, спартанская партия получила перевес, и когда в 424 г. 
спартанский полководец Брасид взял Амфиполь, его там приветствовали как 
«спасителя». А так как вскоре после этого подвига он пал под стенами 
освобожденного им города, то уже ничто не мешало, устранив Агнона, учредить 
героический культ Брасида как «героя-спасителя». Обращались ли в Дельфы, не 
знаем; но препятствий оттуда быть не могло: Дельфы в Пелопоннесской войне 
сочувствовали Спарте.
Политика вторглась в религию; это было нехорошо и стало вскоре еще хуже. 
Афинский морской союз был разрушен спартанским полководцем Лисандром, разбившим 
в 405 г. афинян при Эгоспотамах; в благодарность за это «спасение» Иония стала 
воздвигать ему алтари не то как герою, не то как богу, а соседний с ней Самос 
даже праздник своей богини-покровительницы, Гереи, переименовал в Лисандрии. 
Новшеством здесь было то, что эта героизация (или апофеоз) была постановлена в 
честь живого человека; вряд ли можно признать случайным то обстоятельство, что 
не коренная, а азиатская Греция первой решилась на такую меру. Об ее 
авторизации со стороны Дельф ничего не слышно, и она крайне невероятна.
Это случилось в конце V в. В начале IV столетия поразительные успехи Агесилая, 
первого носителя новой спартанской гегемонии, побудили фракийских фасосцев 
чествовать его таким же образом; сам царь, скромный в своей спартанской 
простоте, об этих почестях не помышлял. Более серьезную попытку сделал в 
середине столетия Филипп Македонский: он был родоначальником династии Филиппов 
и в качестве потомка Геракла имел руку в основанных последним Олимпийских играх.
 Действительно, он после Херонеи велел соорудить в Олимпии капище, «Филиппей», 
с драгоценными статуями, изображавшими и его, и его семью, и распорядился, 
чтобы в процессиях его кумир следовал за кумирами олимпийских богов. Но это не 
был еще апофеоз и к Македонии Филиппа не относилось; там он по-прежнему жил,