| |
освятившие человеческое общежитие, принимали во внимание гражданские заслуги
человека при наделении его благодатью. Но вот Эдип, изгнанный из своей
фиванской отчизны, нищий слепец, является в Афины — и тут он рачением богов
становится источником благодати для приютившей его страны, будущим ее оплотом в
военную грозу; за что? Поэт подсказал нам ответ: за страдания, сделавшие богов
как бы его должниками. А Одиссей, которому Тиресий предвещал:
Тебе же вне моря
Смерть суждена, и постигнет она, благосклонная, долгой
Жизнью тебя утомленного, вдруг. А кругом тебя люди
Счастливы будут…
Тоже за страдания? Вероятно. Гомер и называет его «многострадальным».
Чтобы понять те черты веры в героев, о которых пойдет речь ниже, надо твердо
помнить, что культ их либо развился из культа душ, либо, во всяком случае, с
ним тесно связан. А между тем в представлении об оставившей тело душе
совмещаются два, друг другу прямо противоположных: она и блаженный дух,
охраняющий своих близких, и страшное привидение, от которого спасаются
заклятиями и чарами. Само собою разумеется, что и душа, вообще благодетельная,
будет карать своих оскорбителей; соответствующую деятельность мы встречаем и у
героев. Из тех же противоречащих друг другу основных представлений о душе
развиваются два представления о герое, столь же резко друг другу
противоречащие: это, выражаясь по-нашему, герой-святой и герой-вампир. О первом
была речь выше; поговорим и о втором.
Мы не будем удивлены, убедившись, что представление о нем развивается
преимущественно в низах общества; здесь оно становится даже преобладающим.
Гиппократ в своем замечательном по широте взглядов сочинении «О священной
болезни» борется с предрассудками людей, воображающих, что болезненное
состояние души, заставляющее людей вскакивать по ночам с постели, — последствие
«наваждения героев». Полемику в другом роде имеем мы у баснописца Бабрия,
писавшего в самую эпоху расцвета магии и вампиризма: у него герой является во
сне своему почитателю: «О благе моли ты богов, мы же посылаем только зло;
поэтому, если тебе понадобится зло, обращайся смело к нам: зол мы пошлем тебе
много, даже если ты попросишь только об одном». Шутливая греческая поговорка,
которой человек отклонял от себя подозрение в злом умысле — «я не из этих
героев» — тоже свидетельствует о наличности класса принципиально, так сказать,
злых героев. Интересно присмотреться к их деятельности — причем мы, повторяю,
оставляем в стороне наказания, посылаемые добрыми героями за понесенные ими
оскорбления (героя Анагира, например, за порубку его священной рощи), которое
обыкновенно с нею смешивают.
В южноиталийском городе Темесе стало одно время появляться по ночам страшное
существо, все черное и облаченное в волчью шкуру: бросаясь на прохожих, оно
душило их до смерти. Никакие меры не помогали, стали уже помышлять о том, чтобы
покинуть всей общиной нечистое место. Все же решили предварительно вопросить
дельфийский оракул. Оракул ответил, что чудовище — дух Ликаса, забредшего
некогда в Темесу, совершившего здесь насилие над девушкой и за это убитого
возмущенными жителями. Он ответил далее, что Ликас успокоится не раньше, чем
ему как герою будет воздвигнуто капище и будет ежегодно отдаваема самая
прекрасная девушка в городе. После этого прошло несколько лет; ночные нападения
прекратились, темесейцы могли оставаться в своем городе, но и ужасный ежегодный
выкуп уплачивался исправно. Но вот в 170 г. в Темесу пожаловал некто Евфим,
уроженец соседних италийских Локров, на обратном пути из Олимпии, где он
победил в кулачном бою; это было как раз тогда, когда новая жертва в капище
Ликаса ждала своего мучителя. Захотелось ему проведать «темесейского героя»; он
дал себя отвести в капище. Вид несчастной девушки внушил ему и сострадание, и
любовь: он дождался ночи, и когда «герой» пришел, он был неприятно поражен,
увидев перед собой вместо обычной легкой и сладкой добычи кулачного бойца. Но
Евфим не дал ему опомниться: вступив с ним немедленно в бой, он выгнал Ликаса
из храма, преследовал до взморья и загнал наконец в святую пучину,
обезвреживающую всякую нечисть. Тогда он вернулся, отпраздновал свадьбу с
освобожденной красавицей и жил с ней счастливо до глубокой старости; а затем,
не изведав смерти, и сам стал героем.
Нетрудно узнать в этой красивой сказке храмовую легенду («ареталогию»),
прикрепленную к капищу героя Евфима; возможно, что ее возникновение было
отчасти обусловлено и соперничеством между Темесой с ее злым и Локрами с их
добрым героем. Но поражает здесь роль Дельф — факт, что народная совесть могла
приписать «общему очагу Эллады» установление такой безнравственной службы. Для
его объяснения возьмем другой пример: он касается вышеупомянутого «последнего
героя», Клеомеда из Астипалеи.
Он тоже, подобно Евфиму, был кулачным бойцом, но ему не повезло: участвуя в
Олимпийских играх в 496 г., он неправильным ударом убил своего противника,
вследствие чего венок ему присужден не был. Вернувшись на родину с позором
вместо ожидаемой чести, он обезумел и опрокинул столб, на котором держался
потолок местной школы. Потолок обрушился и похоронил под собою детей.
Преследуемый разгневанными гражданами, убийца бросился в храм Афины и, увидев в
|
|
