Здесь к космогонической части, в которой первобытная фракийская дикость так 
странно преображена греческим глубокомысленным символизмом, примыкает 
нравственная. Раз мы происходим от поглотивших первого Диониса титанов, значит, 
наше душевное естество состоит из двух элементов — титанического и 
дионисийского. Первый тянет нас к телесности, к обособлению, ко всему земному и 
низменному; второй, наоборот, к духовности, к воссоединению в Дионисе, ко всему 
небесному и возвышенному. Наш нравственный долг — подавить в себе титанизм и 
содействовать освобождению тлеющей в нас искры Диониса. Средством для этого 
служит объявленная в Орфических таинствах посвященным «орфическая жизнь».
Из нравственного учения вырастает эсхатологическое. Живой Дионис, сердце Загрея,
 жаждет воссоединения со всеми частями его растерзанного тела. Целью жизни 
каждого человека должно быть поэтому окончательное освобождение той его частицы,
 которая в нем живет, и ее упокоение в великой сути целокупного Диониса. Но 
путь к этому очень труден. Титанизм является постоянной помехой, соблазняя к 
новому воплощению. И вот мы рождаемся и умираем, и вновь рождаемся, все снова и 
снова замыкаем свою душу в «гробу» ее «тела», все снова и снова воплощаемся — 
между прочим, и в звериных телах, и нет конца этому томительному «кругу 
рождений», пока мы, наконец, не внемлем голосу Диониса, не обратимся к 
«орфической жизни». И тогда мы спасемся не сразу. Трижды мы должны прожить свой 
век безупречно и здесь, на земле, и в царстве Персефоны, пока наконец не 
настанет для нас заря освобождения, воссоединения и упокоения.
Пребывание в царстве Персефоны перед новым воплощением понимается как время 
очищения от грехов жизни; ее обитель — для большинства людей чистилище. Кто 
безгрешно провел земную жизнь, тот и на том свете проводит жизнь в блаженстве, 
во временном раю — пока голос необходимости не призовет его обратно на землю 
для новых испытаний. Но есть и такие, которые запятнали себя «неисцелимыми» 
злодеяниями; для них нет очищения, они терпят вечную кару в аду. Вот почему 
каждую душу после смерти ждет загробный суд; строгие и неподкупные судьи должны 
определить, в которую из трех обителей ей надлежит отправиться.



Орфические таинства, в отличие от элевсинских, не были прикреплены к 
какому-нибудь городу: повсюду в Греции, особенно в колониальной, на западе, 
возникали общины орфиков, жившие и справлявшие праздники под руководством своих 
учителей. Конечно, от личности последних зависели и чистота, и духовный уровень 
самого учения; и если с этой точки зрения большинство «орфеотелестов», пугавших 
простой народ ужасом загробных мучений, и вызывало подчас насмешки просвещенных,
 то, с другой стороны, серьезные проповедники учения сумели поднять его на 
такую высоту, что не только поэты, подобно Пиндару, но и философы подчинялись 
его обаянию. Великий Пифагор сделал орфизм центральным учением своего «ордена». 
И через пифагорейцев, и независимо от них подпал орфизму и Платон; правда, в 
специально догматической части своего учения он не делает ему уступок, но в тех 
фантастических «мифах», которыми он украсил своего «Горгия», «Федона» и в 
особенности последнюю книгу «Государства», сказывается в сильнейшей степени 
влияние орфической эсхатологии. И оно им не ограничилось: отчасти через широкое 
русло платоновской философии, но более посредством подземных струй, лишь ныне 
отчасти раскрываемых, она вливается и в христианство. Церковь иногда старалась 
воздвигнуть против нее плотину Евангелия, — иногда же и нет, находя, что те или 
другие частности (например, учение о чистилище) не противоречат ему и даже, 
пожалуй, им рекомендуются. Как бы то ни было, орфизм в значительной степени 
скрасил христианские представления о загробном мире: без Орфея и Данте немыслим.

Из прочих отраслей земледельческого труда древоводство вообще было посвящено 
тому же Дионису как «Дендриту», богу приливающих весенних сил; но маслину 
афинянин посвятил своей богине-покровительнице, Палладе Афине. Она ведь ее 
подарила своему народу в тот знаменательный день, который решил его участь. 
Посейдон, желая показать свою силу, ударом трезубца извлек источник морской 
воды из скалы Акрополя; но Паллада показала людям, что не сила, а благость — 
высшее проявление божественности; по ее мановению там же выросла бессмертная 
маслина, почтенная прародительница вековых маслин в долине Кефиса. Почтенны, 
впрочем, и они: их зовут «мориями», т. е. древами рока, ибо рок настигает того, 
кто коснется такого дерева святотатственной рукой.
Спартанцы соблюли этот завет в Пелопоннесскую войну: как люди благочестивые, 
они не тронули священных морий Паллады. Впрочем, не удивительно, что в Афинах 
культ Паллады как богини-покровительницы всего государства затмил ее культ как 
покровительницы маслины: на роскошном празднике Панафиней оливковое масло 
играет роль только приза победителям в состязаниях, которым государство дарило 
в красивых глиняных амфорах, тоже афинского производства, с символическим 
изображением и надписью «Я — с афинских состязаний» — на вечную память.
Палладе же был посвящен и труд ремесленника в его полном объеме — на то она 
была Афиной-Эрганой («ремесленницей»), имела как таковая свою ограду на 
Акрополе перед Парфеноном и свой ежегодный праздник в октябрьское новолуние. Но 
из всех ремесел одно было ей как богине особенно близким: это было самое 
выдающееся по художественному совершенству среди женских ткацкое мастерство. 
Зато на ежегодном празднике Панафиней ей посвящался на Акрополе сотканный 
лучшими афинскими мастерицами пеплос, и его передача в храм Афины была