| |
бессмертия души; на этом изумительном синтезе основано самое священное из
празднеств Деметры — Элевсинии с их мистериями; но все же это был первоначально
праздник посева, почему ему и предшествовал праздник пахоты (?????????).
Священным было и преполовение бытности Коры у ее подземного властелина; но еще
священнее праздник самой жатвы. И тут ум эллина не остановился на одном
физическом значении акта: даровательница урожая предстала перед ним как
основательница оседлой жизни вообще с ее прочным браком и семейственностью — он
видел в ней свою «закононосицу» (????????????), первоначальный праздник жатвы
стал для него глубокомысленным праздником семейной жизни вообще, Фесмофориями,
празднуемым исключительно хозяйками.
За работой землепашца — работа виноградаря, важность которой на юге очень
велика; посвящена она Дионису. В сущности, Дионис испытал в Греции развитие,
противоположное развитию Деметры: та из скромной богини, зреющей нивы,
развилась в богиню-закононосицу и в богиню тайн загробной жизни; Дионис пришел
в Грецию как бог творческого экстаза, приносящий своим посвященным также и
весть о бессмертии их души; но в гражданском культе пришлось и его праздник
приурочить к человеческой работе — и ему поручили виноделие, родственное
даруемому им экстазу, но первоначально от него независимое.
Правда, забота о благословении Диониса растущей, цветущей и плодоносной лозе
было делом частного культа; государство заботилось о винограде лишь с момента
его снятия. Цикл праздников Диониса открывался веселыми Осхофориями, т. е.
«ношением гроздьев». Носили их избранные от отдельных фил — всех было десять —
эфебы, и притом из храма Диониса в Афинах в храм Паллады в Фалере: гроздья были
даром от Диониса богине-покровительнице страны. Остальные праздники были
приурочены к различным стадиям брожения молодого вина; то были сельские
Дионисии в декабре, Ленеи в январе и Анфестерии в феврале. Все они были
обставлены отчасти веселой, отчасти серьезной обрядностью и расцвечены
прелестными мифами и легендами; но прекраснейшим из всех дионисийских
праздников были учрежденные тираном Писистратом Великие Дионисии в марте.
Учредитель понял чествуемого бога в его первоначальном значении как бога
творческого экстаза: вино отступает на задний план, первенствует песнь и в ее
области — песнь из песней, трагедия. Друг человеческой культуры должен
преклониться перед Великими Дионисиями: они дали повод к возникновению
величайших произведений аттического гения, творений Эсхила, Софокла и Еврипида.
На пороге исторической жизни Греции новый культ, резко несовместимый с
всегдашним чувством меры и предела, проник в нее из страны буйных сил и бурных
страстей, из Фракии, — культ Диониса. Первоначально это было, вероятно,
магическое воздействие на плодородие земли, и в необузданной варварщине половой
разгул как симпатическое средство побуждения земли к плодородию не был ему
чужд; при переходе, однако, на почву «благозаконной» Эллады, этот элемент
должен был отпасть; осталось, как характерная черта новых таинств, исступление,
достигаемое при помощи оглушительной музыки тимпанов, кимвалов и флейт и
главным образом — головокружительной «оргиастической» пляски. Особенно
подвержены чарам исступления были женщины; вакханки составляли поэтому главную
свиту нового бога; в своих «небридах» (ланьих шкурах), препоясанных живыми
змеями, с тирсами в руках и плющевыми венками поверх распущенных волос — они
остались незабвенным на все времена символом прекрасной дикости, дремлющей в
глубине человеческой души, но прекрасной лишь потому, что красотой наделила ее
Эллада.
В исступлении пляски душа положительно «выступала» из пределов телесной жизни,
преображалась, вкушала блаженство внетелесного, слиянного с совокупностью и с
природой бытия; на собственном непреложном опыте человек убеждался в
самобытности своей души, в возможности для нее жить независимо от тела и,
следовательно, в ее бессмертии; таково было эсхатологическое значение
дионисизма. Он завоевал всю Грецию в VIII–VII вв. в вихре восторженной пляски.
Эрвин Роде убедительно сравнивает с этим явлением «манию пляски», обуявшую
среднюю Европу после великой чумы XIII в. Конечно, умеряющая религия Аполлона
постаралась сгладить излишества нового культа: Дионисовы «оргии» были
ограничены пределами времени и места, они могли справляться только на Парнасе и
притом раз в два года (в так называемых «триетеридах»). В прочей Греции
дионисизм был введен в благочиние гражданского культа; его праздники
приурочивались к работе винодела, и лишь в играх ряженых и поэтическом
преображении Дионисова театра сохранились следы первоначального исступления.
По-видимому, это укрощение первобытного дионисизма вызвало новую его волну из
той же Фракии, отмеченную именем Дионисова пророка Орфея. И эта волна подпала
умеряющему воздействию Аполлоновой религии; результатом этого воздействия были
Орфические таинства, состоящие из трех частей: космогонической, нравственной и
эсхатологической.
Космогоническая часть орфического учения примыкала к более старинному мифу о
победе Зевса над титанами и основанном путем насилия царстве богов. Чтобы иметь
возможность передать его из запятнанных насилием рук в чистые, Зевс делает
матерью царицу подземных глубин Персефону, и она рождает ему первого Диониса —
Загрея. Но мстительные титаны завлекают младенца Диониса к себе соблазном его
отражения в их зеркалах и, завлекши, разрывают на части, которые и поглощают.
Сердце спасает Паллада и приносит Зевсу; поглотив его, он вступает в брак с
Семелой, дочерью Кадма, и она рождает ему (второго) Диониса. От испепеленных
титанов же произошел человеческий род.
|
|
