Там — вот так диво для глаз — возлежит на серебряном ложе
Он, у кого на губах чуть первый пушок золотится,
Трижды любимый Адонис, любимый во тьме Ахеронта…
Рядом с престолом твоим красавца Адониса место:
Это — Киприды престол, здесь сидит Адонис румяный…
Ныне, Киприда, ликуй, обладай своим мужем любимым!
Завтра же ранней зарей по росе мы, все вместе собравшись,
К волнам его понесем, заливающим пеною берег.
Волосы с плачем размечем и, с плеч одеянья спустивши,
Груди свои обнажив, зальемся пронзительной песней…
Милостив будь к нам, Адонис, в грядущем году благосклонен,
Дорог приход твой нам был, будет дорог, когда ты вернешься…

Радуйся, милый Адонис, и к нам возвращайся на радость!
[77]






И эти эллинистические Адонии, впрочем, не имели мистического характера: все, 
кому угодно, смотрят на беседку блаженной четы, все слышат посвященный ей гимн, 
все «толпой» выйдут завтра на морской берег — почему именно туда, мы не знаем — 
оплакивать ее разлуку. И радость, и плач имеют только симпатическое значение: 
залогом воскресения также и чествующих обряды Адоний не служили, почему мы 
никогда не слышим о «мистах Адониса» наподобие мистов Деметры, Аттиса или Исиды.
 Благочестивые люди приходили на праздник Адониса и уходили с него, прощаясь с 
ним так, как это делают наши мещанки.
Все же для оценки религии эллинизма и этот государственный праздник Адониса 
имеет свое значение, так же как и мистерии Деметры, Аттиса и Исиды. Об этом 
значении и придется теперь поговорить.
Оставим в стороне коренную разницу между культом Адониса, с одной стороны, и 
Аттиса и Сараписа, с другой, — а именно ту, что первый не был мистическим, 
между тем как оба последних открывали свою завесу только для посвященных; ведь 
и по сю сторону завесы эти два культа представляли достаточно интересного для 
обыкновенных смертных. Возьмем то чувство, которое находило себе удовлетворение 
одинаково во всех трех — чувство «симпатии» в отношении божества, т. е. 
непосредственного переживания его судьбы. В чем заключалось его содержание?
Думается, если читатель сравнит «Сиракузянок» Феокрита с гимном Каллимаха в 
честь Деметры, он будет поражен сходством религиозного настроения. И здесь и 
там повышенная участливость, тот же, можно сказать напрямик, религиозный 
сентиментализм. И именно вследствие этого совпадения здесь и там, при 
совершенно ином характере религиозного чувства в гимнах Древней Греции, этот 
религиозный сентиментализм поставлен в счет не Каллимаху, а именно религии 
эллинизма. Не будем считать его преходящим явлением: мы найдем его в гимнах и 
размышлениях католической церкви, имеющих своим предметом страдания Спасителя и 
печали Богородицы.
Мы могли это удостоверить для культа эллинистической Деметры и Адониса, так как 
случайно сохранились стихотворения Каллимаха и Феокрита; и, конечно, мы не 
сомневаемся в том, что нашли бы его и в гимнах в честь Аттиса и Сараписа — 
пеанах Деметрия Фалерского, например, — если бы они до нас дошли; явление это, 
таким образом, и всеобщее в нашу эпоху и, как доказывает только что приведенная 
справка, очень живучее. Сравним же на этой почве древний культ Деметры, хотя бы 
и эллинистической — с этими тремя новыми, хотя и эллинизованными; найдем ли мы 
разницу?
Там Деметра тоскует по Коре; здесь Великая Мать — по Аттису, Исида — по 
Осирису-Сарапису, Афродита — по Адонису: тоска — мотив общий, вызывающий 
симпатию участников празднества. Да, только там это была святая тоска матери по 
утраченной дочери — здесь тоска любовницы по тому, с кем она делила сладкие, но 
слишком земные утехи чувственной любви. Элемент эротизма — законный где угодно, 
но только не в религиозном чувстве, и совсем отсутствовавший в чистых мистериях 
Деметры, сильно расцветал в этих новых культах.



Тут, правда, напрашивается одно возражение, и даже два. Во-первых, можно 
сказать, что и в исконно греческих мистериях этот элемент имелся налицо, если 
не в элевсинских, то в орфических: ведь и Орфея любовь к невесте, к Эвридике, 
заставила спуститься в преисподнюю. Это верно, и мы охотно пользуемся этим 
красивым мифом в подтверждение нашего догмата, что «любовь — привратница 
бессмертия». Но миф об Эвридике — не содержание орфических мистерий, а только 
рамка, и не тоска Орфея, а страдания первозданного Диониса предлагались 
симпатии верующих.
А во-вторых, можно попытаться выделить хоть таинства Исиды из этого круга: она 
была все-таки не любовницей, а супругой убитого Осириса-Сараписа. И все же на 
практике эротизм не был исключен, и мистерии Исиды стали не менее 
соблазнительны, чем мистерии Кибелы и Аттиса. Практика была очень красноречива;