| |
честь него, — ты — семя, не отведавшее влаги в борозде, зародыш, не принесший
плода в поле, деревцо, не посаженное у орошающей струи, деревцо, корни которого
подрезаны, лоза, не отведавшая влаги в борозде».
Одним из центров культа Адона и Астарты был город Библ в Финикии. Адон был
ранен вепрем на охоте в роще Ливана и умер от раны; на память об этом библийцы
ежегодно справляют «оргии» с плачем и ударами в грудь, после чего приносят ему
заупокойные жертвы как мертвому. А на следующий день они выносят его
изображение (из усыпальницы?) на воздух, объявляют его живым и чествуют
отрезанием своих волос и религиозной проституцией. В эти дни будто бы и
протекающая мимо Библа река, тоже носящая имя Адона, окрашивает свои волны в
багровый цвет.
Местом столкновения и слияния финикийского и греческого элементов был остров
Кипр; здесь финикийская Астарта превратилась сначала в «кипрскую богиню»
(Киприду), а затем в Афродиту; здесь была помещена и родина ее любимца. Миф о
нем получил следующую форму. У кипрского царя Кинира была прекрасная дочь, по
имени Мирра. Воспылав нечестивой любовью к своему отцу, она путем обмана
достигла своей цели, но под конец обман обнаружился, Кинир с мечом в руке
бросился преследовать оскверненную осквернительницу — но боги, по просьбе Мирры,
превратили нечестивицу в дерево, то самое, с которого сочится благовонная
смола, носящая ее имя. Через десять месяцев кора дерева лопнула и выдала
младенца — Адониса. Воспитанный пастухами, он и сам стал пастухом. Божественной
красотой он покорил сердце самой Афродиты, и она сделала его своим товарищем и
любимцем. Однажды он отправился на охоту. Исход был для него роковым; вепрь,
встретившись с ним, ранил его в бедро, и он от этой раны умер. Безутешно было
горе Афродиты; оплакав своего любимца, она спустилась за ним в преисподнюю и
добилась его частичного возвращения себе. По решению Зевса, он отныне треть
года должен был проводить в преисподней, треть с Афродитой, а треть, где
захочет сам — но он, конечно, и эту треть подарил своей божественной подруге.
Из Кипра культ Адониса рано проник в Грецию как колониальную, так и коренную.
Самым ранним свидетельством о нем мы обязаны Сапфо (VI в. до Р. X.); она
сочиняла обрядовые песни для праздников Адониса. В пятом веке мы встречаем
Адонии уже в Афинах; справляют их там плачем и жалобами суеверные женщины к
великому неудовольствию властей — пришлый характер праздника живо чувствуется в
этом к нему отношении представителей государства. Вообще, нигде в Греции до
падения ее самостоятельности Адонии не получают официального характера:
справляют их частные кружки вроде того, для которого Сапфо писала свои
богослужебные песни. И притом преимущественно, если не исключительно, кружки
женщин: вторая после Сапфо даровитая стихотворица греков, Праксилла, тоже
писала адонические песни.
Но тот же культ — вряд ли из Финикии, а скорее, непосредственно из Вавилона —
проник и в семитскую Анатолию, главным образом, в Лидию, и там существенным
образом изменил местный миф и культ Великой Матери и Аттиса. Имена остались
местные; но была введена одна подробность, сближающая Аттиса с Адонисом: его
самооскопление было заменено смертью на охоте, и притом именно от поранения
клыком вепря. В этом, действительно, отличие лидийского Аттиса от того
фригийского, о котором была речь выше. И это проникновение должно было
состояться в очень ранние времена; оно успело повлиять на легенду о лидийских
царях и создать тот ее вариант, который мы знаем благодаря пересказу Геродота.
Здесь Аттис является сыном царя Креза, и гибнет он от руки Адраста
(«Неизбежного», т. е. бога смерти) во время охоты на вепря.
Но это мимоходом; не в первый раз мы встречаем слияние Афродиты с Великой
Матерью. Возвращаемся к настоящему Адонису. Мы проследили его судьбу в древнем
Вавилоне, в семитской Сирии и в Греции эпохи независимости; теперь перед нами
последний вопрос: роль культа Адониса и Афродиты в религии эллинизма.
Она именно такая, какой мы ее ожидаем при греко-восточном характере этого
эллинизма: Адонис, не допущенный до тех пор в греческий пантеон, принимается в
него теперь, его культ из частного становится государственным. Доказательств мы
ищем прежде всего в царстве Селевкидов, взрастившем во времена оные религию
Адониса и передавшем ее собственно Греции. С другой стороны, мы знаем
эллинизаторские тенденции Селевкидов, их нелюбовь ко всему варварскому,
особенно в религии. Но культ Адониса был достаточно эллинизован своим долгим
сожительством с эллинской Афродитой: в этой греческой — уж, конечно, не
финикийской, — форме его можно было принять в цикл государственных культов. И
действительно, он был принят; мы заключаем это, правда, из очень
немногословного свидетельства, оно состоит буквально из одного только слова, но
это слово вполне доказательно. Это — имя месяца ????????? в Селевкии —
неизвестно, какой, но, конечно, основанный Селевкидами. Значима форма —
?????????, не ???????; отсюда видно, что чествовался греческий Адонис, а не
семитский Адон.
Этого мало; ничего не поделаешь. Красноречивее наши источники для третьего из
греко-восточных царств, для птолемеевского Египта — точнее говоря, один
источник, но зато первостепенный, — лучший поэт эллинизма, Феокрит. Он навестил
Александрию в правление Птолемея II Филадельфа, в 60-е годы III века, был
свидетелем праздника Адониса, справленного царицей Арсиноей в ее дворце —
праздника царского, а, стало быть, при тогдашней форме правления,
государственного — и описал виденное им в одной из своих прелестнейших идиллий,
в «Сиракузянках».
|
|
