увеличивший популярность богини в низших слоях общества: обычай отпущения рабов 
на волю путем посвящения их Исиде. Это делалось таким образом: сумма денег на 
выкуп, собранная или самим рабом, или его покровителями, или в видах 
юридической фикции объявленная самим хозяином, вносилась последнему от имени 
Исиды, которая, таким образом, становилась как бы госпожой отпускаемого. Это не 
стесняло его свободы, а только скрепляло ее, так как хозяин в случае нарушения 
оной подвергался не только светскому, но и духовному взысканию; но понятно, что 
освобожденный таким образом становился в особенно близкие отношения к своей 
госпоже, делался особенно ревностным ее слугой.



Одновременно с восточным греческим миром был завоеван и западный. Кирена была 
более или менее подвластна Птолемеям, Сиракузы же через своего тирана Агафокла 
вступили с ними в родственные отношения. Это случилось еще в III в.; из Сицилии 
же богине нетрудно было перекочевать и в Южную Италию, в ее главную гавань 
Путеолы и дальше. Посетителям Помпеи памятен тамошний внушительный — не по 
размерам, а по загадочной архитектуре и не менее загадочным фрескам — храм 
Исиды. Он был построен уже после землетрясения, незадолго до гибели города, но 
на месте более древнего, заложенного еще во II в. до Р. X. А обосновавшись в 
Южной Италии, Исида стала настойчиво стучаться и в ворота Рима, пока не 
добилась своей цели.
Чего же искали и что нашли новые поклонники египетской богини и ее супруга в их 
полувосточной, полугреческой службе?
Во-первых, каждый грек, откуда бы он ни происходил, нашел в Исиде свою родную 
богиню, в Сараписе — своего родного бога. Что Исида была Деметрой, это мы уже 
видели; но она же была Афродитой Морской для коринфского купца, которого 
благословляла в опасный путь через Архипелаг; она же Герой Вершительницей 
охраняла брачную жизнь замужних женщин, она Артемидой облегчала их родильные 
муки, и так далее; даже с Великой Матерью она дала себя отождествить, когда 
прозелитизм также и этой анатолийской богини повел к столкновению с ней. Столь 
же всеобъемлющим божеством был и ее супруг Осирис-Сарапис. Кумир, как мы видели,
 изображал его как Аида-Плутона; но этот бог не пользовался в Греции особенно 
распространенным культом и даже в самом Элевсине играл довольно второстепенную 
роль. Там мужским членом троицы был, как мы видели, Дионис; и действительно, 
Диониса признал в Осирисе еще Геродот задолго до учреждения александрийского 
культа. Это значение осталось за Осирисом-Сараписом и впредь, причем орфики 
могли припомнить, что и их первозданный Дионис-Загрей был растерзан титанами, 
как Осирис — Тифоном, и молиться на том свете, чтобы «Осирис уделил им холодной 
воды» памяти и сознания. Но, кроме того, он был по своему первоначальному 
значению Гелиосом-Солнцем, и это значение со временем опять станет 
преобладающим — недаром он, явившись во сне царю Птолемею, в пламени вознесся к 
небесам. Он же и Посейдоном охраняет пловцов во время их плавания; он Асклепием 
исцеляет ищущих его помощи больных; он, наконец, превышает всех остальных богов 
своей силой, будучи Зевсом, супругом Исиды-Геры: «един Зевс-Сарапис», читаем мы 
много раз на передающих его любимое изображение резных камнях. «Един 
Зевс-Сарапис» — стоит запомнить эту формулу: она характерна и для этой эпохи, 
стремящейся уже к единобожию в иной форме, более простой и откровенной, чем та, 
в которой осуществила эту идею и исконная греческая религия и позднейшая 
религия Деметры. Сохранилась легенда, что в самый момент возникновения 
александрийского культа кипрский царь Никокреонт, обратившись к новому богу с 
вопросом, кто он, получил от него ответ: «Небо — моя глава, море — мое чрево, в 
землю упираются мои ноги; мои уши реют в воздухе, мои очи сияют солнцем». Это 
не очень наглядно, но идея Сараписа-всебога выражена ясно.
После древнегреческой радуги божественных проявлений, после собирания богов под 
укромной сенью деметриных таинств эта теокрасия — «смешение богов» — была 
следующим неизбежным шагом. Культ Исиды первый его совершил; при данном 
настроении эллинизма это был один из залогов его успеха.
Во-вторых, верующие нашли в культе Исиды и хорошо организованное, сильное и 
умное жречество, естественное наследие фараоновского Египта. Жречество было, 
оно требовало значительных затрат, и необходимостью изыскать соответственные 
средства объясняется поразительный прозелитизм культа Исиды. Часть правды этим 
высказана, но интереснее другая. При многочисленности жреческого персонала было 
возможно гораздо более интимное, личное отношение жреца к посвящаемому, чем в 
древнегреческих культах с их немногими жрецами и жрицами; то, что там было 
случайным явлением, здесь могло стать правилом. Мы нарочно не привлекаем самого 
подробного и яркого описания культа Исиды, которое сохранилось, — одиннадцатой 
книги «Метаморфоз» Апулея: будучи написана к концу II в. по Р. X., эта книга 
изображает нам культ богини в его последней римско-вселенской фазе и, 
несомненно, содержит элементы, чуждые эпохе эллинизма. Но позволительно будет 
сослаться на слова героя о посвятившем его жреце, на его сыновнюю к нему 
нежность и сыновнее почтение — несомненно, представление о жреце как о духовном 
отце впервые осуществляется в культе Исиды.
Помимо ежедневной службы Исида имела свои ежегодные праздники. Не будем 
предвосхищать того, что нам подлинно известно только для эпохи римской империи: 
мы не можем быть уверены в том, что веселый всенародный праздник «корабля 
Исиды» существовал уже в интересующую нас эпоху. Но зато, несомненно, 
существовал праздник мистерий Исиды; и эти мистерии и были тем третьим и 
главным, чего в ее культе искали верующие.