Гор — Орест; Исида соответствует Клитемнестре, и для этой параллелизации мотив 
ее обезглавливания сыном особенно драгоценен.
В египетской религии миф об Осирисе был прототипическим для обрядности похорон 
умерших в видах их оживления на том свете. Исида указала для этого путь; 
соблюдая примененные ею магические практики, всякий покойник становился 
Осирисом, с каковой целью ему и давалась в качестве путеводителя на том свете 
знаменитая книга мертвых.
Внимательный читатель не мог не заметить, что в пересказе Плутарха встречается 
явное удвоение: Сет дважды злоумышляет против брата, Исида дважды его находит, 
дважды оплакивает. Прибавим тут же, что древнеегипетский миф этого удвоения не 
признает: у него Исида только раз спасает Осириса, воссоединяя его тело. 
Вероятнее всего, дело обстояло так: Исида находит труп Осириса в ларце, она 
хочет возвратить ему жизнь, но для этого ей надо научиться магии. Спрятав 
дорогое тело, она отправляется к Гермесу-Тоту и становится его ученицей (на это 
имеются намеки в мифах). Опытной волшебницей она возвращается туда, где 
спрятала труп Осириса, — но его тем временем нашел и растерзал Сет. Она 
вторично его ищет и т. д.
Так, вероятно, передавал дело источник Плутарха; но при всем том удвоение 
остается удвоением. И читатель не затруднится припомнить, что мы такое же 
удвоение на том же, так сказать, месте рассказа нашли и в мифе об Аттисе. И там 
мы установили его происхождение и смысл: причиной возникновения был вариант, 
введенный Тимофеем Элевсинским в подлинный пессинунтский миф, а целью введения 
было желание дать ему приемлемую для эллинского сознания форму. Как увидит 
читатель, то же самое случилось и здесь и притом по почину того же Тимофея.
Заговорив о чествуемом в Александрии Сараписе, Тацит следующим образом 
рассказывает о происхождении этого культа. Когда Птолемей I устанавливал 
богослужение в новооснованной столице своего царства, ему явился во сне юноша 
неземной красоты и роста и потребовал, чтобы он перенес с Понта его кумира на 
благо своему царству, после чего, окруженный огнем, вознесся на небо. Птолемей 
сообщил свое сновидение египетским жрецам; но так как они Понта и вообще чужих 
земель не знали, то «он обратился к Тимофею афинскому из рода Эвмолпидов, 
которого еще перед тем выписал из Элевсина, чтобы сделать его руководителем 
обрядов». Тимофей, на основании рассказов бывалых людей, устанавливает, что 
разумелся понтский город Синоп и его пригородный храм Аида. Отвлеченный другими 
заботами, Птолемей не сразу воспользовался указанием своего советника; тогда 
тот же сон приснился ему вторично и уже в угрожающей обстановке. Пришлось 
повиноваться; Птолемей посылает сначала в Дельфы и после полученного там 
благословения — в Синоп, к царю Скидрофемиду. Не сразу согласился царь 
расстаться со своей святыней; но тут и ему приснился страшный сон, 
подтвержденный болезнью и другими явными признаками божьего гнева. Народ, узнав 
о происходящем, сплошной массой обступил храм, чтобы не допустить похищения 
кумира. Тогда сам бог покинул храм и через пораженную ужасом толпу проследовал 
на египетский корабль, который после невероятно быстрого плавания на третий 
день приходит в Александрию. Здесь и был построен величественный храм новому 
богу, как Сарапису, «на месте старинного храма Сараписа и Исиды».
Мы узнаем здесь обычного типа «ареталогию», т. е. храмовую легенду, имеющую 
целью прославить «доблесть» (?????) чествуемого бога; такая же точно 
рассказывалась и про перенесение в Рим пессинунтского кумира Великой Матери. 
Чудесные прикрасы нетрудно выделить; в результате получится важная религиозная 
реформа, произведенная родоначальником новой династии египетских царей.



Таковые в Египте обычно отмечали свое восшествие на престол учреждением нового 
культа; египтяне ничего не могли иметь против возобновления старинной традиции. 
Но Птолемей преследовал еще другую, более важную цель: он хотел под знаком 
объединяющей религии сплотить между собою оба элемента своего народа, греческий 
с туземным. Для этого он обратился к Тимофею Элевсинскому с поручением насадить 
в Александрии его родные мистерии; но культ чисто греческой Деметры, охотно 
принятый подданными-греками, ничего не говорил чувству египтян. Тогда был 
сделан дальнейший шаг: по свидетельству добросовестного Плутарха, «эксегет 
Тимофей с его заседателями и Манефон-себеннит доказывают Птолемею, что 
синопский кумир, который ему был привезен, представляет собою не кого-либо 
иного, а именно египетского бога Сараписа». Итак, Птолемей образовал комиссию 
из представителей греческого и египетского жречества для учреждения нового, 
общего для обеих наций культа; представителем греческого был тот же Тимофей, 
учредитель элевсинских таинств в Александрии, успевший за время своей 
деятельности в этом городе присмотреться и к египетской среде, и египетский 
жрец Манефон, написавший по-гречески историю своего народа и, стало быть, 
освоившийся с пришлой, греческой частью александрийского населения. Их общим 
делом были культ и религия Сараписа, кумир которого был привезен из греческого 
города Синопа, имя же было заимствовано из недр египетского символизма, 
обозначая «ставшего Аписом — Осириса».
Итак, кумир — греческого, имя — египетского происхождения; этим обе нации были 
удовлетворены. Имя имело для египтян решающее значение: из него они путем 
этимологических хитросплетений выводили свои богословские построения, им они 
пользовались для своих магических практик; от имени они бы никогда не 
отказались. Напротив, особенностью греков было именно то, что они видели в 
имени лишь безразличную, меняющуюся ризу божественного естества. Пусть им 
предложат поклоняться богу с негреческим именем Сараписа: они не затруднятся