который контролировал ее эмоции. Но в то же время, – сказал он, почти 
примирительно, – никто не станет отрицать, что иногда она была самым добрым и 
прекрасным существом, которое только можно себе вообразить.
Пэйшенс выразила свое согласие улыбкой.
—Подумай, пожалуйста, еще раз об этих мемуарах, Перси, – попросила она, – я 
уверена, ей это понравится, и, вероятно, их даже можно будет противопоставить 
всей этой ходжсоновской чепухе.
—Ты хотела бы встретиться с ней, если в этом году мы когда-нибудь соберемся на 
континент? – спросил Синнетт.
Как обычно, ее радость выдал трогательный блеск ее глаз.
— А это нам удастся!
— А почему бы и нет? Я бы смог начать собирать материал для своих мемуаров. Мне 
эта мысль кажется вполне разумной. Конечно, мы пока не знаем, где она будет. 
Она ведь писала, что ее пребывание в окрестностях Неаполя продлится недолго.
Но и этот вопрос был благополучно разрешен, когда вместе с утренней почтой 
Пэйшенс получила ответ Старой Леди на свое письмо. Е.П.Б. указала в нем 
следующий пункт своего путешествия – немецкий город Вюрцбург16.
Ей нравилось это место, и к тому же неподалеку – в Гейдельберге и Нюрнберге – 
жил некогда один из Учителей17. Эльберфельд также находился относительно близко.
 Ей прислали некоторую сумму денег из России для занятий литературной 
деятельностью и почти тысячу рупий из Индии, так что денег вполне хватило бы на 
переезд и на проживание "в достаточно комфортабельных комнатах", где она могла 
бы писать вплоть до окончания "естественного срока своей жизни". Она ожидала, 
что в скором времени ее должна была навестить ее тетя – мадам Фадеева, и она 
была бы очень рада видеть у себя Синнеттов, если они и в самом деле надумают 
приехать.
Она благодарила Пэйшенс за преданность и сочувствие, но добавляла при этом:
"Не боритесь за меня, моя дорогая, моя добрая миссис Синнетт, не защищайте меня.
.. Вы только навредите этим себе, а возможно, и Делу, а мне все равно не 
сможете помочь. Эта грязь слишком глубоко въелась в ту несчастную женщину, 
которую вы называете Е.П.Б.; и те химические красители, которые были 
использованы или, вернее, до сих пор используются для подкрашивания клеветы, 
оказались слишком стойкими, и боюсь, что даже сама смерть не сможет смыть в 
глазах тех, кто со мною не знаком, всю грязь, которая была вылита и так прочно 
прилипла к личности 'дорогой Старой Леди'".
А через несколько строк шли следующие слова: "Разумеется, все вы, верящие в 
Учителей и уважающие Их, не можете признать меня виновной, не потеряв 
предварительно всякую веру в них ... Те же, кто считают, что эти чистые и 
святые руки могли бы без всякого чувства брезгливости прикасаться к такому 
отвратительному орудию, каким ныне являюсь я, – просто дураки от рождения ... 
Да если бы я действительно написала хотя бы одну из тех идиотских и бесконечно 
мерзких вставок, которые были добавлены в ... письма; если бы я хоть однажды 
позволила себе намеренно, сознательно состряпанную ложь, при помощи которой к 
тому же я якобы пыталась ввести в заблуждение даже самых лучших, самых 
преданных своих друзей, – тогда бы я не заслуживала абсолютно ничьей "любви"! В 
лучшем случае меня ждала бы жалость или вечное презрение".
—И для чего ей потребовались столь экстравагантные фразы? – пробормотал Синнетт,
 когда Пэйшенс, которую тоже захлестнули эмоции, сделала паузу в этом месте.
К его удивлению, Пэйшенс засмеялась.
— Это, дорогой мой, и есть твоя английская черствость! Не забывай, что она – 
русская и что в ее жилах течет кровь Долгорукого. А в ней, насколько я понимаю, 
огня должно быть намного больше, чем воды.
— Может, и так, – сказал он, не совсем убежденно, – но должен признать, это 
наследие кажется мне чересчур беспокойным.
— Она не предлагает нам вновь стать нашим почтальоном, – решилась напомнить ему 
Пэйшенс.
— Не предлагает, да и Учителю, я уверен, этого не хотелось бы. Он говорил, что 
она должна сама предложить нам это, но у нее, похоже, другие планы. Я надеюсь 
только, что они связаны с продолжением работы над "Тайной Доктриной". Но я не 
верю, не могу поверить, что он позволит существующим между нами отношениям вот 
так просто взять и прекратиться.
— Это зависит и от того, что позволят ему его собственные руководители, – 
напомнила Пэйшенс. – Ты ведь знаешь, что в этом отношении ему всегда 
приходилось действовать в рамках установленных для него ограничений.
— К сожалению, тут я должен с тобой согласиться. Но, я полагаю, что он может 
придумать что-нибудь, до чего, например, не смог бы додуматься я! А впрочем, 
чтобы ни случилось, я должен сделать все, что в моих силах, чтобы помочь 
Обществу преодолеть этот кризис. В Лондонской Ложе еще полным-полно работы.
И хотя впоследствии Синнетт вновь обрел уверенность в том, что переписка с 
Махатмой К.Х. будет продолжаться, следующего письма от него он так и не получил.
 Лишь в конце 1885 года пришла коротенькая записка, в которой Учитель просил 
его сохранять "мужество, терпение и надежду".
Однако, к своему удивлению, в начале осени он получил записку от Махатмы М. 
Синнетту с каждым днем требовалось все больше усилий для того, чтобы выносить 
присутствие двух чела – Мохини и Бабаджи, и он без колебаний давал им это 
понять.
Бабаджи, как выяснилось, был подвержен эпилепсии18, и к тому же временами с ним 
случались припадки сумасбродного, а порой даже буйного поведения, во время 
которого он принимался с пеной у рта обвинять во