| |
ельной стадии, если
испытуемый не защитит себя белым щитом абсолютного доверия к тем, кого он искал
по лесам и долинам и кому хотел препоручить вести его прямым путем к свету
знания"2.
Пэйшенс не смогла сдержать печального вздоха. Сколько писем им еще дано будет
получить? Е.П.Б. сейчас, конечно же, не могла продолжать помогать в этом;
Дамодар уехал в Тибет; Мохини подпал под сильное влияние миссис Холлоуэй, а
сейчас находился под таким же сильным влиянием странного маленького человека –
Бабаджи, и потому на него нельзя было полностью положиться. Удастся ли им
отыскать еще какой-нибудь способ поддержания пусть даже такой непрочной связи с
этими возвышенными Существами, которые так круто изменили всю их жизнь? Уже
несколько раз за время их путешествий им казалось, что они нашли подходящих для
этого людей, но всякий раз их надежды оказывались напрасными. Однако никогда
нельзя говорить "никогда"!
Ее взгляд вновь остановился на страницах письма. Учитель писал в нем также, что
"предпринимаемая раз в сто лет попытка3 раскрыть глаза слепцам" не привела
практически ни к чему. И "у тех, кто все еще продолжал верить", оставался
"только один шанс на спасение: сплотиться и смело встретить надвигающуюся
бурю"4.
Пэйшенс знала, что, говоря о буре, Учитель имел в виду уже ощутимо-болезненные
и разрушительные последствия расследования, проведенного в Индии Ричардом
Ходжсоном. Он сперва отослал в Англию толстые пачки исписанных листов своего
отчета, а теперь и сам вернулся в Лондон, и, как можно было заключить из
просачивающейся информации о начавшихся в О.П.И. обсуждениях, он был настроен
на то, чтобы окончательно добить Теософское Общество, а вместе с ним и ту
загадочную женщину, которая все это время была его духовным вождем.
Пэйшенс отодвинула в сторону чашку и блюдце и подперла голову руками. Она
понимала, что ей самой не приходится испытывать на себе тот кошмар, который
ежечасно переживает теперь ее старая подруга. Как Е.П.Б. только удавалось
беспрестанно терпеть эту пытку и при этом оставаться по эту сторону едва
различимой линии, которая отделяет здравый ум от безумия? Неужели действительно
верно то, о чем рассказал Субба Роу?
День или два назад Франческа Арундале передала им письмо, написанное Старой
Леди. Она писала из Торре дель Греко, близ Неаполя, где она остановилась по
приезде в Европу. В письме она рассказывала о том, что Субба Роу отозвался о
ней в разговоре с Купер-Оклей как об "оболочке, покинутой Учителями". Когда она
принялась бранить его за это высказывание, вот что он ей ответил:
"Вы повинны в наихудшем из преступлений. Вы выдали наиболее священные и
наиболее сокровенные тайны Оккультизма. Уж лучше быть принесенным в жертву, чем
открыть европейцам то, что им не предназначено. Люди слишком сильно в Вас
поверили. И теперь настало время посеять в их умах сомнение. Иначе они просто
вытянули бы из Вас все, что Вы знаете". Е.П.Б. просила мисс Арундале показать
это письмо Синнетту5.
"Однако Субба Роу, – напомнила себе Пэйшенс, – всегда был против того, чтобы
делиться восточной мудростью с европейцами, к которым относился с недоверием, а
во многих случаях – даже с неприязнью. Почему Западу должно быть запрещено
приобщаться к глубинным тайнам жизни и природы?" – спрашивала она себя. Неужели
же так опасно делиться знаниями с людьми, воспитанными на другой культуре? Ведь
ей было известно, что не выдерживали испытаний не только западные чела. Были
случаи, когда и земляки Субба Роу – индийцы – не могли справиться со своим
"эгоизмом", который, как неоднократно повторял Учитель, стал камнем
преткновения для многих претендентов. Лишь немногие были подобны Дамодару, чья
безграничная преданность своему Учителю, Старой Леди, Олкотту и Теософскому
Обществу, смогла подавить все соблазны и, в конце концов, снискала ему право
совершить путешествие, сопряженное с немыслимыми трудностями и опасностями,
чтобы припасть к ногам Учителя, что было мечтой всей его жизни.
Пэйшенс знала, что несмотря на дарованную ему бесценную привилегию
переписываться с Учителями, ее муж так никогда и не был настоящим чела. В самом
лучшем случае его можно было считать "светским чела", да и этим титулом его
можно было величать лишь с очень большой натяжкой. Она помнила, как Учитель
бранил его в одном из писем за то, что он представил однажды Старой Леди нечто
вроде ультиматума.
Учитель писал: "... если в Вашем сердце гнездятся еще такие чувства, то Вас
нельзя называть даже "светским чела""6.
Ну что ж, возможно, это и к лучшему. Она знала, что ему все время мешает
гордость и скрытое неприятие многих вещей, хотя даже он сам об этом едва ли
догадывался. В то же время она понимала и то, что без него Теософия в Англии
вряд ли смогла бы выжить. Ведь Лондонская Ложа уже умирала, и Анна Кингсфорд
практически признала факт ее кончины.
Ее взгляд вновь заскользил по строчкам письма.
"Если бы в вашей Л. Л. могли понять, хотя бы смутно, что кризис, потрясающий
ныне Т.О. до самого его основания, является вопросом гибели или спасения для
многих тысяч; вопросом подъема или падения человеческой расы, ее славы либо
бесславия (а для большинства представителей этой расы он звучит еще острее –
быть или не быть [то есть совсем исчезнуть]) – то, возможно, многие из вас
тогда смогли бы разглядеть самый корень зла, и вместо того, чтобы
руководствоваться неверными представлениями и заключениями ученых, вы пытались
бы спасти положение, разоблачая подлые делишки вашего миссионерского мира"7.
"Сильно сказано, дорогой Учитель Кут Хуми", – подумала она. И в то же время она
чувствовала себя совершенно беспомощной, загнанной в угол той силой, которая,
похоже, нимало не заботилась о порядочности. Подобно зловещему покрову темноты,
она стремилась поглотить те немногие искры прос
|
|
