под сомнение их заинтересованность 
и тем более их добросовестность; просто он делал то, что считал правильным. К 
тому же Олкотт не думал, что и его Учитель тоже хочет, чтобы он покинул корабль.
 Вот если бы указание исходило из этого источника, он подчинился бы без 
промедления.
Когда Олкотт и Е.П.Б. смогли, наконец, более спокойно обсудить происшедшее, она 
посоветовала ему разорвать эти бумаги, так как она по-прежнему подтверждала 
свою полную неосведомленность относительно этой несправедливости. Однако Олкотт 
не сделал этого, решив сохранить эти бумаги для архива. Остальные предпочитали 
не напоминать ему о них, и этот небольшой инцидент уладился сам собой, не 
вызвав никаких серьезных последствий.
Е.П.Б. вновь встала на ноги и уже почти поправилась, когда Олкотт получил от 
Ледбитера телеграмму с просьбой вернуться в Рангун, "так как для Т.О. 
открывались (там) многообещающие перспективы"34. Е.П.Б. согласилась отпустить 
его, но при расставании все же не смогла сдержать слез.
"Я бы и сам заплакал, – писал Олкотт, – если бы не был так уверен, что мы еще 
встретимся, – на этот счет я был совершенно спокоен, так как вспомнил, что ей 
не дадут умереть до тех пор, пока порученная работа не будет закончена и пока 
не найдется кто-нибудь, кто будет способен заменить ее. Моя грусть при 
расставании с нею чуть было не заставила меня на момент позабыть об этом"35.
Однако уверенность Олкотта в несокрушимости Е.П.Б. уже очень скоро оказалась 
поколебленной. Он не пробыл в Бирме и месяца, как вновь получил телеграмму из 
Адьяра, сообщающую о том, что у Е.П.Б. начался рецидив болезни и ему следует 
как можно скорее вернуться. Не сумев выехать тотчас же, он на следующий день 
получил еще одну телеграмму.
Наконец, 11 марта Олкотт отплыл в Мадрас; его приятно изумило то, что в лице 
капитана парохода "Гималаи" он встретил своего старого знакомого – он был 
капитаном того судна, на котором Олкотт и Е.П.Б. возвращались из Коломбо в 
Бомбей после своего визита на Цейлон в 1880 году36. Увлекательные беседы с этим 
джентльменом позволили Олкотту хоть как-то отвлечься от своих тревожных мыслей.
Приехав в Адьяр, Олкотт нашел сложившуюся там атмосферу тяжелой и ситуацию 
угрожающей. Е.П.Б. снова отчаянно боролась за свою жизнь: у нее то и дело 
учащалось сердцебиение, "как у запутавшейся в сетях львицы"37, что отнюдь не 
говорило о ее скором выздоровлении.
В дополнение к этому, Дамодар окончательно покинул Адьяр и отправился в Тибет, 
чтобы присоединиться к своему Учителю. И теперь они остались без его помощи. 
Олкотт знал, что Дамодар уже давно ждал, когда его Гуру позволит ему это, и был 
счастлив, когда разрешение, наконец, было дано. Однако Олкотт от этого ничуть 
не менее тяжело переживал расставание с ним, да и улучшению атмосферы, царящей 
в Адьяре, его отъезд не способствовал.
Кроме Олкотта, только четыре человека знали истинную причину отъезда Дамодара, 
это были –Е.П.Б., Субба Роу, Маджи (женщина-йог, жившая в Бенаресе) и еще один 
человек, чье имя нигде не называется, но говорится, что он был "одинаково 
хорошо известен по обе стороны гор и часто совершает религиозные паломничества 
из Индии в Тибет"*38.
В это время Олкотт впервые узнал, что Ходжсон обмолвился как-то за обеденным 
столом о том, что Е.П.Б. – русская шпионка. Он сразу же отправился в Мадрас в 
сопровождении м-ра Купера-Оклей, чтобы встретиться с ним.
"Мы оба совершенно ясно изложили ему свое мнение, – писал Олкотт, – и уехали, 
будучи уверенными в том, что м-р Ходжсон так же, как и мы, счел это обвинение 
дутым и необоснованным. И все-таки он не отказался от него и внес эту вопиющую 
клевету в свой отчет, который он представил своим нанимателям из О.П.И. После 
этого я потерял всякое уважение к нему, ибо он фактически нанес удар в спину 
беззащитной старой женщине, которая ни разу не сделала ему ничего плохого"39.
28 марта Олкотт записал в своем дневнике: "День заполнен удручающими событиями. 
Е.П.Б. рвет и мечет; новости о дальнейших мерах, предпринимаемых миссионерами 
против нас; Куломбы угрожают генералу Моргану судом. Слухи – самые нелепые и 
невероятные"40 .
Все это, конечно же, не могло не переполнить чашу терпения Е.П.Б. Ее лицо 
совершенно побагровело от прилившей к голове крови; взгляд принял окаменевшее, 
мертвенное выражение; а глаза угрожающе далеко выступили из орбит. Она мерила 
шагами комнату, будучи в крайнем возбуждении, а все остальные могли лишь 
глядеть на нее, со страхом ожидая, что она вот-вот рухнет замертво.
— Это необходимо прекратить, – сказала доктор Шарлиб, – так она долго не 
продержится.
— И что вы предлагаете? – спросил Олкотт. От мысли о том, что так или иначе он 
скоро потеряет свою Старушку, у него невыносимо болело внутри, как будто его 
ударили чем-то тяжелым в солнечное сплетение.
— Я предлагаю увезти ее куда-нибудь, – сказала доктор. – В Европе наверняка 
найдется какое-нибудь тихое местечко, в котором она сможет отдохнуть от всех 
этих чудовищных обвинений и беспокойств.
Доктор Гартман был согласен с ней. Главная трудность состояла в том, чтобы 
каким-то образом уговорить саму Е.П.Б. Поначалу она принялась обвинять всех и 
каждого в том, что все они – против нее и просто-напросто задумали от нее 
избавиться. Однако доктор Шарлиб смогла в конце концов ее убедить.
Полковник впоследствии выразил свою благодарность этой милосердной женщине, 
объявив о том, что последующим появлением позднейших работ Е. П. Блаватской, 
являющихся, без сомнения, самым главным достижением всей ее жизни, теософский 
мир в определенной степени обязан именно ей – доктору Шарлиб; ведь если