этому моему заявлению кто-нибудь поверит?... Куломбы и Паттерсон20 боялись 
показывать мне эти письма, а тем более – передавать их мне, поскольку знали, на 
что способны Учителя; они боялись тех, кого сами же объявляли моей собственной 
выдумкой. Иначе для чего им было брать с Ходжсона слово, что он не будет 
передавать мне те несколько писем, которые получил от них? Спросите его, почему 
он их мне так ни разу и не показал? Почему даже не сказал мне о том, что они у 
него? Это очень важно, намного важнее, чем может показаться на первый взгляд".
"Я знаю, как им удалось это сделать, – писала она в том же письме относительно 
сделанных Куломбами фальшивых вставок, – но что толку говорить об этом, если я 
не могу привести никаких доказательств, за исключением разве что того примера, 
когда написанное моим почерком послание появилось на визитной карточке во время 
сеанса21, который проводил Эглинтон у "дяди Сэма"? Разве не моим собственным 
почерком была исписана эта карточка? И все же, как вы знаете, писала это не я".
По ее словам, у месье Куломба, прекрасно умевшего подделывать чей угодно почерк,
 было целых четыре года на то, чтобы научиться в совершенстве воспроизводить ее 
почерк, и потому для него не составило труда скопировать "любое мое письмо или 
записку, адресованную мадам Куломб, на точно такой же бумаге, вставляя при этом 
где ему заблагорассудится свои собственные добавления"22.
Она напоминала Синнетту о том, что летом 1884 года, когда она была в Европе, 
Субба Роу написал ей о том, что мадам Куломб распространяет слухи о 
"подложности" ее феноменов, и спрашивал ее, не писала ли она на самом деле 
мадам Куломб каких-либо компрометирующих себя писем. Е.П.Б. ответила ему (в 
письме [Синнетту] она указала, что ответ был написан в мае 1884 года), что 
"никогда не писала ей ничего такого, огласки чего я могла бы опасаться; что она 
[мадам Куломб] врет и может продолжать врать, сколько хочет"23.
Теперь, однако, от всех этих сведений было уже мало пользы, так как Ходжсон, 
похоже, окончательно решил принять на веру заявления Куломбов и миссионеров и 
не собирался ни прислушиваться к словам Е.П.Б., ни разрешать ей читать эти 
письма. Он даже представил эти письма "экспертам" по почеркам, и те, "изменив 
свое первоначальное мнение, признали их подлинными". Впоследствии они были 
признаны все же поддельными одним немецким экспертом, который [к тому же] не 
заметил "ни малейшего сходства между почерком Е.П.Б. и тем почерком, которым 
были написаны письма Махатмы"24. Ходжсон решил спор в пользу Куломбов и считал 
все прочие свидетельства излишними25.
В то время как в Мадрасе происходили все эти события, а Е.П.Б. в Адьяре 
изнывала от собственного бессилия, Олкотт получил приглашение от Бирманского 
короля Тхибау III посетить его страну. На короля произвела большое впечатление 
деятельность Олкотта в поддержку буддизма на Цейлоне, и он желал обсудить 
возможности организации подобной же деятельности у себя в Бирме. И поскольку 
повлиять на ход организованного С.Ш.И. расследования Олкотт в данный момент уже 
никак не мог, то он решил принять это приглашение. Перед его отъездом из Адьяра 
к нему явился Джуал Кул, "которому нужно было переговорить о некоторых людях и 
некоторых вещах. М-р Ледбитер ... спавший на чарпаи в той же комнате, слышал 
два голоса и видел возле меня столб света, но так и не смог определить, кто был 
моим гостем"26.
Следующим вечером Махатма М. посетил Е.П.Б. и передал ей новый план написания 
"Тайной Доктрины", радикально отличавшийся от прежнего, ранее предложенного для 
этой работы; "результатом этого стало постепенное написание ныне существующего 
грандиозного сочинения"27.
9 января Олкотт отправился в Рангун, взяв с собой в помощники Ч. У. Ледбитера. 
В Бирме их приняли очень хорошо, и Олкотт был уверен, что сможет сделать 
кое-что для пропаганды буддизма в этой стране. Однако оставался он там недолго. 
28 января в 1:27 ночи он получил телеграмму Дамодара: "Возвращайтесь немедленно,
 Упасика опасно больна"28.
Оставив Ледбитера в Рангуне продолжать начатое дело, Олкотт немедленно отплыл в 
Мадрас. Из-за опасения, что Старушка не доживет до его приезда, путешествие 
казалось ему бесконечным. Он утешал себя тем, что в подобном критическом 
состоянии она была уже не однажды, но всякий раз – после очередного визита 
своего Учителя – выкарабкивалась, порой – чудесным, совершенно необъяснимым 
образом. Олкотт надеялся, что и на этот раз все закончится точно так же.
Приехав в Мадрас 5 февраля, он "застал Е.П.Б. борющейся со смертью. У нее была 
закупорка почек, ревматическая подагра, плюс ко всему – довольно серьезное 
общее ослабление организма. Ослабленная работа сердца привела к тому, что жизнь 
ее ежечасно висела на волоске"29.
Когда Полковник приблизился к ней, она еле слышно позвала его по имени; он 
наклонился к ней, и она, обняв его руками за плечи, разрыдалась на его груди 
как обиженный ребенок. Олкотт тоже не смог сдержать прилив мгновенно 
нахлынувшего чувства сострадания к ней.
"Я был несказанно рад тому, что успел по крайней мере попрощаться с нею и еще 
раз заверить в своей преданности", – писал он.
Олкотт сознавал, что если она умрет, это будет для него даже большей потерей, 
чем утрата сестры, жены или любимой, так как в этом случае ему пришлось бы 
одному "нести на себе всю ту огромную ответственность, которую возложили на них 
Учителя"30.
Доктор Франц Гартман и доктор Мари Шарлиб, лечившие Е.П.Б., сочли чудом уже то, 
что она все еще была жива. Однако ее Учитель вновь "совершил невозможное; 
однажды ночь