и сам считал эту акцию 
чрезмерной и непродуманной, но ему были понятны мотивы, двигавшие людьми, 
которые это сделали.
— Я сожалею, – сказал он, – но это факт, хотя я должен признать, что сам в это 
время был в отъезде и могу лишь повторить то, что мне самому рассказали.
Ходжсон ничего не ответил, однако по его лицу было видно, что это 
обстоятельство дало дополнительную пищу для его сомнений11, и без того уже 
изрядно укрепившихся недружелюбным отношением Дамодара и Субба Роу. В 
дальнейшем он положительно отозвался в своем "Отчете" о проявленной Олкоттом 
готовности к сотрудничеству, однако охарактеризовал его как "простофилю", 
ставшего жертвой обмана Е. П. Блаватской12.
Ходжсон сократил предварительно намеченный срок своего пребывания в Адьяре и 
выехал в Мадрас для консультации с Куломбами. Олкотт был нимало не смущен этим 
обстоятельством, так как был уверен, что Ходжсон вскоре сумеет обнаружить 
несоответствия в показаниях этой парочки.
Однако оптимизм Олкотта не оправдался. И хотя в начале расследования у Ходжсона 
не было абсолютно никаких оснований для подозрений, но все обстоятельства, 
казалось, нарочно вели к тому, чтобы поставить под сомнение истинность 
теософского движения.
"Следовавшие один за другим званые обеды отнюдь не повлияли на его мнение, – 
писала Изабель Купер-Оклей, – поскольку в его уши каждодневно вливались потоки 
клеветы на нее [Е.П.Б.].
... Слыша отовсюду, что мадам Блаватская – шарлатанка, он и сам начинал в это 
верить: после нескольких его бесед с мадам Куломб и миссионерами мы заметили, 
что он все более настраивается против меньшинства (теософов)... На некоторые 
важные свидетельства относительно феноменов, данные ему м-ром Оклей и мною, он 
просто не обратил никакого внимания"13.
Во время одного из таких, упомянутых миссис Купер-Оклей, званых обедов, на 
котором присутствовала и она сама со своим мужем, Ходжсон назвал Е.П.Б. 
"русской шпионкой", причем таким тоном, как будто всем присутствующим это было 
хорошо известно14. Однако даже м-р Хьюм, также присутствовавший там, хоть и 
давно уже не испытывал к Е.П.Б. никаких дружеских чувств, высмеял это 
предположение и напомнил Ходжсону, что здесь ему не Англия.
— Если и есть на свете кто-нибудь, кто по своему характеру никак не подходит на 
роль шпиона, – ядовито заметил он, – то это, конечно же, мадам Блаватская! Да 
при первой же вспышке своего раздражения она благополучно развалила бы целую 
шпионскую сеть!
Над этой шуткой от души посмеялись все, поскольку Хьюм был абсолютно прав. А 
кто-то заметил, что если обвинение Ходжсона справедливо, то стесненности 
русского правительства в выборе тайных агентов можно только посочувствовать. 
Чету Купер-Оклей этот инцидент тоже весьма позабавил, однако оба они сочли 
своим долгом встать на защиту Е.П.Б.
— Мне доподлинно известно, – сказала миссис Купер-Оклей, – что она даже 
испортила отношения с некоторыми своими родственниками и друзьями из-за того, 
что критиковала многие действия русского правительства15. Так что вы не должны 
всерьез воспринимать эти домыслы, мистер Ходжсон.
Однако м-р Ходжсон, похоже, воспринял эти домыслы всерьез и не желал 
отказываться от этой мысли.
— Вполне естественно, что она это утверждает, – самодовольно ответил он, – 
иначе как бы она
смогла отвести от себя подозрения?
Это предположение выглядело настолько дико, что некоторые из присутствовавших 
были уже готовы взорваться в негодовании.
— Вообще-то, я склонен считать, – ни с того, ни с сего сказал вдруг Ходжсон, – 
что она –
отъявленная обманщица, и, возможно, даже способна на преступление16.
Когда об этих словах Ходжсона стало известно Е.П.Б., она потребовала, чтобы он 
представил ей оригиналы инкриминируемых ей писем, которые она якобы написала 
мадам Куломб. Она прекрасно знала, что в них были добавлены поддельные 
фрагменты. Разумеется, она читала их в напечатанном варианте и вынуждена была 
признать, что эти поддельные вставки настолько искусно переплетены с теми 
фразами, которые она действительно использовала (или могла бы использовать) в 
письмах к мадам Куломб, что эффект они производили просто поразительный. "Я не 
могла такого сказать", – снова и снова повторяла она себе, читая тексты писем в 
Лондонской "Times". И теперь Е.П.Б. полагала, что, увидев оригиналы этих писем, 
которые мадам Куломб наверняка показала Ходжсону, хотя он сам об этом ни разу 
не упоминал, она с легкостью могла бы выделить эти сомнительные фрагменты. Но 
все ее многочисленные просьбы об этом были отклонены17.
Эти оригиналы не были представлены даже полковнику Олкотту. Даже если бы он и 
поверил в их подлинность (а он, безусловно, в это не верил), то вряд ли бы он 
согласился поверить в то, что "одна из самых замечательных женщин своего 
времени" могла бы поставить себя в полную зависимость от такой вероломной 
персоны, как мадам Куломб, предоставив ей такие компрометирующие 
свидетельства18.
"Я сто раз говорил и в сто первый раз повторяю, – писал он позже, – что 
располагаю бесчисленным множеством доказательств оккультных способностей, 
бескорыстия мотивов и моральной чистоты Е.П.Б."19
У Е.П.Б., однако же, были свои собственные теории, объясняющие не только 
появление поддельных фрагментов в ее письмах, но и причины отказа Ходжсона 
показать ей или Олкотту их оригиналы. В письме к Синнетту, написанном следующим 
летом, она сообщала:
"Однажды я видела, как Куломб, сидя за своим столом, копирует одну из моих 
записок. Эту картину мне показал Учитель в Астральном свете. Как вы думаете