гтон, он 
составляет письмо в Пентагон. Даже когда самолет приземлился, он продолжает 
писать. Самолет опустел, пассажиры вышли. Все, кроме яростного политика, его 
помощника и меня. Килпатрик продолжает писать. Улыбаясь, его помощник 
предлагает поехать домой. 

"Что? О, извините". Гражданин-солдат совсем потерялся в своем долге. Килпатрик 
коротко бросает: "Если вы подождете еще минуту, то мы положим конец войне на 
один день раньше". 

Пегги ожидает окончания кампании. Стройная блондинка с босыми ногами, в рубашке,
 полы которой завязаны над поясом вельветовых брюк, - на первый взгляд она 
вполне может соперничать с Дорис Дэй. Политик обнимает ее за талию и дарит ей 
алмазный поцелуй. "Как ты?" - спрашивает она. "Не так хорошо, дорогая. Я устал 
от людей". Килпатрик вставляет в магнитофон кассету и наслаждается музыкой. "А 
знаешь, - он внезапно поворачивается к Пегги, - я все же получил новый опыт, 
когда разговаривал с восемью тысячами человек". 

Пегги тоже начинает приобретать новый опыт. Ей исполнилось сорок лет. Она 
посещает курсы по сделкам с недвижимостью, на обеденном столе громоздятся ее 
книги и статьи. Поэтому обедают они теперь в кабинете. Она подает на стол пиццу 
и французское вино. 

Килпатрик подшучивает над новым проектом жены, однако чувствуется, что он 
немного задет. В прошлом году он голосовал против поправки за равные права 
между мужчинами и женщинами. Когда он пришел домой, Пегги сидела на диване, 
нахмурившись. Он изложил ей свои аргументы. 

Она ответила словом, которое до сих пор ни разу не употребляла: "Дерьмо!" 

Раньше она никогда такой не была. Килпатрик просматривает газету "Вашингтон 
Стар". 

"Половина супружеских пар в Вашингтоне разведется в следующем году", - говорит 
он холодно. Пегги отвечает, что этот город враждебен по отношению к супружеским 
парам. "Вдовы живут дольше", - читает он в другой статье. Пегги отвечает: 
"Когда женщины получат равную возможность на работу, мы начнем умирать такими 
же молодыми, как и мужчины". Она поддевает политика: "И ты поможешь узаконить 
эту возможность, не правда ли, дорогой"? 

Несговорчивый политик вздрагивает, поднимает глаза. Наступает неловкое молчание.
 Во взгляде их друг на друга сквозит растерянность, зависть, гордость, страх. 
Началось переключение. Пегги уже никогда не будет прежней женщиной, и они оба 
знают это. 

Килпатрик опять обращается к газете, ворча: "Боже мой, женщина в недвижимости. 
Кошмар". 

В следующем году Килпатрик отсутствовал дома три недели из четырех, принимая 
участие в предвыборной кампании. Пегги редко присоединялась к нему. Что-то из 
нее ушло, после того как он перевез семью в Вашингтон. Сенатор не мог понять, в 
чем дело. Он предполагал, что, когда их доход уменьшился наполовину, это был 
удар по ее безопасности. Но после того как Пегги закончила со всеми 
формальностями по закрытию его юридической практики и задрапировала дом их 
мечты белыми тканями, ее нельзя было сдвинуть с места. Это приводило его в 
негодование. 

"Так устаешь в поездках, тоскуешь от одиночества в гостиничных номерах. Хочется,
 чтобы рядом было человеческое существо, которому нравится то, что ты пытаешься 
сделать". 

Вот уже шесть месяцев он был влюблен. Девушке было двадцать шесть лет, и она 
одобряла все, что делал Килпатрик, Эти шесть месяцев он не мог прикоснуться к 
жене. Это было для него потрясением, ведь он всегда полагал, что пронзительные 
эмоции — это для женщин, а мужчина, как говорится, может переспать и с 
цыпленком. 

“Конечно, некоторым мужчинам удается разрываться на два фронта. Многие мои 
друзья в возрасте сорока лет оказались в той же ситуации, что и я. У них были 
любовницы, однако они не прекращали интимные отношения со своими женами”. 

Девушке Килпатрика вскоре надоело быть только с ним одним и разделять его 
политические амбиции. Она хотела большего. 

“Ты симпатичная чувствительная девушка, — говорил ей Килпатрик. — Но тебя 
нельзя представить в семье и дома”. Он считал, что она должна быть такой, как 
Пегги. 

Когда предвыборная кампания пришла в Нью-Хэмпшир, Пегги присоединилась к 
политику Килпатрику. Он жадно набросился на нее в номере мотеля. Она лежала 
тихо, неприступная для него. 

“В чем дело”? 

“Я останусь с тобой, пока идет предвыборная кампания, но потом я хочу получить 
развод”, — сказала Пегги. 

Это было в феврале. Она продолжала показывать на людях, что у них все хорошо, и 
участвовала в поддержке кампании до мая. 

Однажды дочка, которой тогда исполнился двадцать один год, сказала обезумевшему 
от горя отцу: “Папа, пойми, здесь замешан другой мужчина”. 

В следующий раз я увидела Килпатрика не дома, потому что дома у него не было. 
Мы встретились с ним в доме у нашего общего друга и после обеда продолжили 
разговор в кабинете. Килпатрик лег на пол и принялся делать упражнения. 

“Давайте встретимся через год, посмотрим, что будет тогда. Иногда я думаю, 
стоит ли вообщ