предполагающей соединение чувственности и нежности. Еще  З.  Фрейд  отмечал,
что  в  сознании  мальчика-подростка   чувственно-эротическое   влечение   и
потребность в психологической близости и тепле сначала  разобщены,  так  что
грубые,   лишенные   всякой   духовности,   эротические   фантазии   нередко
сосуществуют с мечтой о нежной и возвышенной любви,  в  которой  нет  ничего
сексуального.
   Писатель  В.  Вересаев,  вспоминая  о  своей  гимназической  влюбленности
одновременно в трех сестер, писал: "Поражает меня  в  этой  любви  вот  что.
Любовь была чистая и целомудренная, с  нежным,  застенчивым  запахом,  какой
утром бывает от луговых цветов в тихой лощинке, обросшей  вокруг  орешником.
Ни одной сколько-нибудь чувственной мысли не  шевелилось  во  мне,  когда  я
думал о Конопацких. Эти три девушки  были  для  меня  светлыми,  бесплотными
образами  редкой  красоты,  которыми  можно  было  только  любоваться.  А  в
гимназии, среди многих товарищей, шли циничные  разговоры,  грубо  сводившие
всякую любовь к половому акту". Хотя будущий писатель  не  говорил  в  таком
тоне о своих чувствах, он тем не менее "внимательно вслушивался в анекдоты и
похабные песни". "Я развращен был в душе, с вожделением смотрел на  красивых
женщин, которых встречал на улицах, с замиранием сердца думал,  -  какое  бы
это было невыразимое наслаждение обнимать их, жадно и бесстыдно ласкать.  Но
весь этот мутный поток несся мимо образов трех любимых девушек,  и  ни  одна
брызга не попадала на них из этого потока. И чем грязнее я себя чувствовал в
душе, тем чище и возвышеннее было мое чувство к ним"! [43]
   Такая   раздвоенность   чувств,   обусловленная,   с    одной    стороны,
противоречивостью  культурных  норм  ("чистая  любовь"  в  противоположность
"грязному сексу"), а с  другой  -  трудностями  психосексуального  развития,
характерна и для современных  подростков  и  юношей.  Отличной  иллюстрацией
может служить рассказ Юрия Власова "Белый омут". Его герой, курсант военного
училища, мечтает о большой, всеобъемлющей любви и в то же время страдает  от
своей чувственности и влюбчивости: "Я человек без воли. У меня нет твердости
в характере. Женщины - это позорная слабость. Настоящий мужчина должен знать
свое дело, служить ему. Женщины не  способны  отвлечь  его.  Это  у  слабых,
дряблых людей все интересы в женщинах. И вообще,  что  значит  женщина?  Это
развратно, гадко говорить сразу о многих женщинах. Должно быть имя,  которое
я стану боготворить. Я встречу одну, полюблю одну и никогда не увижу никого,
кроме нее. А я? Я?.. Мысль о том, что я смею думать  о  поцелуях,  огорчает.
Почему я так испорчен? Почему прикосновения к Наденьке были  столь  желанны?
Почему брежу ими?.." [44]
   Извечные темы школьных диспутов - как отличить любовь от увлечения, можно
ли любить одновременно троих и т.п. - на самом деле  вовсе  не  смешны.  Они
волнуют не только юношей, но и девушек. Передо  мной  дневник  ленинградской
школьницы  (сейчас  уже  взрослой).  Его  центральная  тема  -  безответная,
тянущаяся с 6 класса любовь  к  однокласснику.  В  8  классе  рядом  с  этим
чувством на короткий срок возникает совсем иное:  "Витька  -  самый  сильный
мальчишка из нашего класса и  самый  лучший  физкультурник.  И  вот  у  меня
появилось теперь вдруг сильное желание обнять его,  прислониться  к  нему...
Такого чувства я к Сашке не испытывала.  Мне  хотелось  быть  с  ним  всегда
рядом, но не это. Конечно, я много мечтала о ласках, но я всегда мечтала  об
этом, когда была одна. Когда я была с ним рядом, я  совершенно  забывала  об
этом. С Витькой - наоборот. Это чувство возникает тогда,  когда  мы  садимся
близко друг к другу или когда я прикасаюсь к его руке. Дома я о нем  никогда
не думаю. Сегодня, кажется, в первый раз...  Что  делать?  Ведь  это  просто
гадость, когда чувствуешь такое к человеку, которого нисколько не любишь".
   Педагогика традиционно заботилась о подавлении в подростках чувственности
путем табуирования телесных переживаний, "грязных разговоров" и т.п.  Однако
обсуждение запретных  тем  со  сверстниками  не  только  помогает  подростку
получить информацию, в  которой  ему  отказывают  взрослые,  но  и  осознать
естественность своих  переживаний  и  отчасти  разрядить  их  напряженность,
ослабить страх  смехом.  Как  ни  отвратительна  подростковая  похабщина,  в
известном смысле она выполняет те же функции, что и "смеховая сексуальность"
взрослой культуры. Мальчики-подростки, которых неудержимо тянет говорить  на
эти темы, вовсе не обязательно вырастают эмоционально  ущербными.  Трудности
психосексуального порядка, пожалуй, чаще встречаются  у  тех,  кто  стоит  в
стороне, чьи эротические  переживания  не  находят  вербализации  и  поэтому
уходят вглубь и закрепляются.
   Не  в  силах  принять  собственную  формирующуюся   сексуальность   такие
подростки  бессознательно  стараются  отгородиться,  спрятаться  от  "фактов
жизни" с помощью психологических защитных механизмов. Один из них,  детально
описанный Анной Фрейд, - аскетизм, подчеркнуто  презрительное  и  враждебное
отношение  ко  всякой  чувственности,  которая  кажется   такому   подростку
низменной и грязной. Его идеалом становится не просто  контроль  над  своими
чувствами, а полное их подавление.  Другая  типичная  подростковая  защитная
установка - интеллектуализм. Если "аскет" хочет избавиться от чувственности,
так как она "грязна", то  "интеллектуал"  находит  ее  "неинтересной".  Хотя
требования  моральной  чистоты  и  самодисциплины  сами   по   себе   вполне
положительны, их гипертрофия влечет за собой искусственную  самоизоляцию  от
окружающих, высокомерие и нетерпимость,  за  которыми  кроется  страх  перед
жизнью.
   Ни один морально ответственный взрослый не станет специально  дразнить  и
разжигать подростковую сексуальность, но и  слишком  жестко  табуировать  ее
естественные проявления не следует. Это  может  вызвать  обратный  эффект  -