в это время все задержки и в другом отношении. В течение нескольких дней она 
превратилась в веселого, шаловливого, избалованного, довольного собой ребенка.
   Ее воспитательница пришла ко мне во второй раз пожаловаться на ее поведение: 
состояние невыносимое, жизнь в доме нарушена. Что делать? Можно ли сказать 
ребенку, что рассказывание таких вещей само по себе еще не так страшно, но что 
она ее просит не делать этого дома. Я восстала против этого. Я должна была 
сознаться, что я действительно допустила ошибку, приписав сверх-Я ребенка 
самостоятельную сдерживающую силу, которой сверх-Я вовсе не обладало. Как 
только авторитетные лица, существовавшие во внешнем мире, стали менее 
требовательны, тотчас же снисходительным стал и Я-идеал, бывший до тех пор 
очень строгим и обладавший достаточной силой, чтобы вызвать целый ряд симптомов 
невроза навязчивости. Я понадеялась на эту невротическую строгость Я-идеа-ла, 
была неосторожна и не достигла при этом ничего для целей анализа. Я на 
некоторое время превратила заторможенного, не-вротичного ребенка в капризного, 
можно было бы, пожалуй, сказать, перверсивного ребенка, но, кроме того, я 
одновременно ухудшила ситуацию для своей работы, так как этот освобожденный 
ребенок имел теперь свой «час отдыха» в течение целого
   
438 Раздел VII. Психоанализ, воспитание, образование
дня, перест.чл считать совместную нашу работу важной, не давал больше 
соответствующего материала для анализа, потому что он рассеивал его в течение 
дня, вместо того чтобы собирать его для сеанса, и мгновенно потерял необходимое 
для анализа сознание болезни. Для детского анализа в егце большей мере, чем для 
аг.ачиза взрослых пациентов, сохраняет свою силу положение, чаю аналитическая 
работа может быть проведена лишь в состоянии неудовлетворенности.
   К счастью, положение оказалось лишь теоретически столь опасным, на практике 
его легко было исправить. Я попросила воспнтателиншу ничего не предпринимать и 
запастись еще немного терпением. Я обещала ей опять призвать ребенка к порядку, 
но не могла ей обещать, как скоро наступит улучшение. Во время слсдуюш.сго 
сеанса я действовала очень энергично. Я заявила ей, что она нарушила договор. Я 
думала, что она рассказывала мне эти грязные вещи для того, чтобы избавиться от 
них, но теперь я вижу, что это вовсе не так. Она охотно рассказывала все это в 
своем домашнем кругу, потому что это доставляло ей удовольствие. Я ничего не 
имею против этого, но только я не понимаю, зачем я ей нужна тогда. Мы можем 
прекратить сеансы, и она будет иметь возможность тогда получать удовольствие. 
Но если она остается при своем первоначальном намерении, то она должна говорить 
об этих вещах только со мной и больше ни с кем; чем больше она будет 
воздерживаться от этого дома, тем больше она будет вспоминать во время сеанса, 
тем больше я буду узнавать о ней, тем скорее я смогу освободить ее. Теперь она 
должна принять то или иное решение. После этого она очень побледнела, 
задумалась, посмотрела на меня и сказала с тем же серьезным согласием, как и 
при первом аналитическом уговоре: «Если ты говоришь, что это так, то я больше 
не буду говорить об этом». Таким образом была восстановлена ее невротическая 
добросовестность. С этих пор ее домашние не слыхали от нее больше ни одного 
слова о таких вещах. Она опять преобразилась: из избалованного, перверсивно-го 
ребенка она опять превратилась в заторможенного, вялого ребенка.
   Такое же превращение повторялось у этой самой пациентки еще несколько раз во 
время ее лечения. Когда она впадала
   
Психоанализ в детском возрасте и воспитание 439
после освобождения с помощью анализа от своего очень тяжелого невроза 
навязчивости в другую крайность, в «испорченность» или в перверсию, то у меня 
не было другого выхода, кроме как вновь воссоздать невроз и восстановить в 
правах исчезнувшего уже «черта»; разумеется, я делала это всякий раз в меньшем 
масштабе и с большей осторожностью и мягкостью, чем это делалось при прежнем 
воспитании, пока я наконец не добилась того, что ребенок мог придерживаться 
середины между этими двумя крайностями.
Я не остановилась бы так подробно на этом примере, если бы все вышеописанные 
соотношения при детском анализе не были так ясно выражены в нем: слабость 
детского Я-идеала, зависимость его требований, а следовательно, и невроза от 
внешнего мира, его неспособность сдержать без посторонней помощи освобожденные 
побуждения и вытекающая из этого необходимость для аналитика обладать 
авторитетом в воспитательном отношений. Следовательно, аналитик объединяет в 
своем лице две трудные и собственно противоречащие друг другу задачи: он должен 
анализировать и воспитывать, т. е. он должен в одно и тоже время позволять и 
запрет,атъ, разрывать и вновь связывать. Если это ему не удается, то анализ 
становится для ребенка индульгенцией, позволяющей ему делать все, что считается 
в обществе недозволенным. Если же разрешение этих задач удается аналитику, то 
он корректирует неудачное воспитание и анормальное развитие и дает возможность 
ребенку или тем, кто решает судьбу ребенка, исправить сделанные ошибки.
Вы знаете, что в конце анализа со взрослыми людьми мы не вынуждаем пациента 
стать здоровым. Он сам решает, что ему сделать с новой предоставленной ему 
возможностью. От него зависит, захочет ли он еще раз проделать путь, приведший 
его к неврозу, позволит ли ему развитие его Я пойти противоположным путем 
широкого удовлетворения своих влечений, или же ему удастся найти средний путь 
между этими двумя, осуществить
' Эта авторитетность дает аналитику, работающему с детьми, возможность 
применять «активную терапию» по Ференци, подавлять отдельные симптомы, что 
влечет за собой запруду либидо и доставляет, таким образом, обильный материал 
для анализа.