ием:
      
      «Фюрер и германское правительство, таким образом, в течение двух дней 
напрасно ожидали прибытия польского представителя, облеченного необходимыми 
полномочиями.
В этих условиях германское правительство считает, что его предложения и на этот 
раз целиком и полностью отвергнуты».
      
      …«Бабушка умерла!» – прошипел радиоприемник в автомашине Науджокса. Это 
был условный сигнал, переданный Гейдрихом: следовало приступить к выполнению 
«операции Гиммлер». Незадолго до 20 часов 31 августа Науджокс с группой 
эсэсовцев, натянув польскую форму, на двух лимузинах подкатили к радиостанции в 
Глейвице. Здание не охранялось. Ворвавшись в помещение, диверсанты зачитали 
перед микрофоном польский текст, содержавший резкие антигерманские высказывания,
 и сделали несколько выстрелов. Затем они поспешили скрыться, оставив на видном 
месте одного из заключенных концлагеря, доставленного гестапо.
      
      «Я получил этого человека и приказал положить его у входа в здание 
станции, – показал Науджокс на Нюрнбергском процессе. – Он был жив, но 
находился в совершенно бессознательном состоянии. Я попробовал открыть его 
глаза. По глазам нельзя было определить, жив он или нет, только по дыханию. Я 
не заметил у него огнестрельных ран, но все лицо его было в крови».
      
      В тот же вечер все германские радиостанции передали сообщение начальника 
полиции Глейвица:
      
      «Около 20 часов радиопередаточный пункт в Глейвице подвергся нападению и 
был временно захвачен группой вооруженных поляков. Налетчики были отброшены 
силами германской пограничной полиции. Во время перестрелки один из налетчиков 
был смертельно ранен».
      
      Состряпанная гитлеровцами провокация в Глейвице должна была «оправдать» 
новый акт германской агрессии.
      На рассвете 1 сентября (в 4.45) германские армии вторглись на территорию 
Польши на всем протяжении границы. Фашистская авиация обрушила удары на 
аэродромы, стратегические объекты, мирные города. Линкор «Шлезвиг-Гольштейн», 
прибывший в августе с «дружеским визитом» в Гданьск, прямой наводкой начал 
обстреливать польский укрепленный пункт Вестерплятте. В первых лучах утреннего 
солнца дымилась Варшава. (10)
      
Англия и Франция объявляют войну Германии
      
      Утром 1 сентября в речи на специальном заседании рейхстага Гитлер пытался 
оправдать действия Германии, обвинив в агрессии Польшу. Два дня он ждал 
польского представителя для переговоров, утверждал «фюрер». Но ответом Польши 
была мобилизация. Тогда он решил говорить с ней «на ее собственном языке». 
Рассчитывая удержать Англию и Францию от вступления в войну, Гитлер вновь 
заверил их в своих «теплых» чувствах. Он ничего не требует от западных держав. 
«Я всегда предлагал Англии дружбу и в случае надобности очень близкое 
сотрудничество… Западный вал является границей Германии на вечные времена».
      В тот же день рейхстаг провозгласил присоединение Гданьска к Германии.
      В течение того же дня римское радио передало сообщение итальянского 
правительства в связи с началом войны в Европе: Италия не предпримет инициативы 
и не откроет военных действий.
      В Лондоне и Париже узнали о германской агрессии рано утром. Польское 
правительство немедленно поставило вопрос о выполнении союзниками их 
обязательств. Общественное мнение в обеих странах было настроено решительно в 
пользу выступления в поддержку Польши. Кроме того, народные массы прекрасно 
понимали, какая опасность грозила Англии и Франции, если бы Польша была отдана 
Гитлеру. Укрепившись на Востоке, он повернулся бы против западных держав.
      Иные настроения господствовали в официальных кругах Лондона и Парижа. 
Поздно вечером 1 сентября английский и французский послы в Берлине вручили 
Риббентропу идентичные ноты. Их содержание весьма своеобразно.
      Констатируя факт вторжения немецких войск на польскую территорию, 
правительства Англии и Франции заявили: «им кажется», что создавшиеся условия 
требуют выполнения взятых ими в отношении Польши обязательств. Если германское 
правительство не представит «удовлетворительных заверений», что оно прекратит 
агрессию, Англия и Франция выполнят свои обязательства.
      По смыслу ноты являлись ультиматумом. Но это был самый странный в 
дипломатической практике ультиматум – в нем не указывался срок выполнения 
Германией поставленных условий.
      Еще более характерным явилось заявление Чемберлена в палате общин вечером 
1 сентября. Премьер сказал, что если на ноту не последует ответа, то посол 
правительства его величества получил указание… потребовать свой паспорт.
      Обращая внимание на странную медлительность британского и французского 
правительств, Буллит сообщил 2 сентября из Парижа:
      
      «Некоторые видные французские государственные деятели… хотели бы достичь 
компромисса, который предоставил бы Гитлеру основные из его 16 требований от 31 
августа. Ряд видных членов французской палаты депутатов и сената, которые 
работают в близком контакте с этими правительственными деятелями, также в душе 
настроены оставить Польшу на произвол судьбы».
      
      В те часы, когда германские бомбардировщики сбрасывали на Польшу свой 
смертоносный груз, а ее послы обивали пороги в Лондоне и Париже, требуя 
выполнения «гарантами» их обязательств, англо-французская дипломатия 
лихорадочно изыскивала закулисные пути для осуществления своих коварных планов. 
Главные надежды опять возлагались на Муссолини.
      Начало войны в Европе застало Италию совершенно неподготовленной. 
«Генерал Карбони рисует очень мрачную картину наших военных приготовлений, – 
отметил Чиано в своем дневнике. – Ограниченные средства, беспорядок в 
командовании, деморализация в армии». Даже наиболее воинственные фашистские 
иерархи рассматривали провозглашение Италией нейтралитета как опасение. Что 
касается народа, то он не скрывал своей антипатии к германскому фашизму и был 
решительно против вовлечения его страны в вой