страницах своих книг. Столь личный подход к литературе был несовместим с его 
чувствительностью; он был слишком «джентльменом», чтобы применить его, и – в то 
же время – слишком писателем, чтобы не понять, что без этого нельзя идти дальше.

 «В последний день мая в начале девяностых годов часов в шесть вечера старший 
Джолион Форсайт сидел в тени старого дуба перед террасой своего дома в 
Робин-Хилле...» История старого Джолиона продолжает тему, начатую в 
«Собственнике»: Джолион Форсайт живет в Робин-Хилле – доме, выстроенном при 
столь печальных обстоятельствах Сом-сом Форсайтом для своей жены Ирэн. Джолион, 
теперь уже очень старый человек, философски относится к тому, что отпущенное 
ему время подходит к концу. И в его возрасте из основных ценностей, почитаемых 
семьей Форсайтов, – красоты, безукоризненного поведения и собственности – для 
него имеет значение только красота. «Он всегда находил в себе отклик на то, что 
теперь стали называть «Природой», – искренний, почти благоговейный отклик...» В 
этом образе мы легко узнаем отца самого Голсуорси.
 В 1917 году Джону Голсуорси было всего пятьдесят лет, но, как и для старого 
Джолиона, красота для него была едва ли не единственной непреложной ценностью. 
Время, проведенное в Мартурете, где он массировал израненные тела французских 
солдат, безусловно, помогло затянуться его собственным душевным ранам, и теперь 
он легче переносил моральные тяготы войны. Поэтому, как и Джолион Форсайт, он 
вновь открыл, что окружающий мир – чудесное место, что птицы все еще поют, а 
олдернейские коровы жуют свою жвачку, «лениво помахивая хвостами с кисточками. 
И не проходило дня, чтобы он не испытывал легкой тоски просто от любви ко всему 
этому...». Творчество Голсуорси обрело новую жизнь; он вновь обратился к 
семейству Форсайтов, которому оставался неизменно верен на протяжении почти 
всего своего творческого пути. Оно давно уже напоминало писателю о себе. 
Молодой Джолион появляется в «Данае» – черновом варианте «Усадьбы», а также 
вновь выступает в роли «комментатора» в нескольких социальных романах, 
последовавших за «Собственником». Теперь старые персонажи обретают жизнь во 
вновь созданном произведении – старый Джолион, молодой Джолион, его дети Джолли 
и Холли, а также прекрасная, но все еще загадочная Ирэн, которая живет отдельно 
от Сомса, постоянно испытывая материальные трудности. Ирэн, вернувшись на место,
 где разворачивался ее роман с Босини, устанавливает теплые и сердечные 
отношения со старым Джолионом. Его «последнее лето» дарит ему красоту не только 
природы, но и очаровательной женщины.
 Итак, Форсайты возрождены, но лишь через год Голсуорси решает написать о них 
еще два романа, создав таким образом трилогию – «Сагу о Форсайтах». Это было 
верное решение, ибо, хотя Голсуорси и стал спокойнее, его работа продвигалась 
еще с трудом, и роман, начатый в августе и отнявший у него полгода, – «Путь 
святого» – получился довольно посредственным.
 Несмотря ни на что, 1917 год стал для семьи Голсуорси более счастливым, чем 
предыдущие военные годы, а жизненный опыт, обретенный в Мартурете, все еще 
оказывал целительное воздействие. К тому же произошли благоприятные изменения в 
литературной жизни: новая пьеса Голсуорси «Фундамент», отвергнутая в декабре 
Харрисоном из Хаймаркет-тиэтр, летом была поставлена в Ройалти-тиэтр; кроме 
того, в провинциальных театрах шли другие его пьесы. Произведения Голсуорси 
обрели новую жизнь в кинематографе: «Айдеэл-Филм компани» экранизировала пьесу 
«Правосудие», роль Фолдера в фильме играл Джеральд дю Морье. «Посмотрели 
недавно вышедший фильм. Он получился неплохим, но в целом кино вызывает у меня 
неприятие».
 Лето 1917 года Голсуорси провели так, как было заведено у них в предвоенные 
годы, – они много путешествовали, хотя на сей раз по Англии, и встречались со 
многими людьми. В Тинтерне на границе Уэльса Голсуорси «гулял возле Коэд-Ителя, 
где мальчиком жил у полковника Рэнделла с женой и где проходило мое юношеское 
увлечение, то затухая, то вновь разгораясь, bien entendu [105] Сибил Карлайл». 
Затем они ездили в Оксфорд, где пробыли некоторое время, побывали в гостях у 
Мейсфилдов. Но сам городок показался им «довольно грустным, в колледжах было 
полно кадетов...». Затем съездили в Литтлхэмптон, где решили подыскать себе 
жилье: «мы решили обосноваться здесь, так как чувствуем себя уже слишком 
старыми для вересковых пустошей». Дом они так и не нашли, но провели здесь «два 
самых счастливых дня с начала войны».
 Голсуорси подыскивали себе сразу два дома: один в Лондоне, так как их квартира 
на Адельфи-Террас казалась им слишком тесной, и загородный дом взамен Уингстона.
 Они осмотрели дом в деревне Бери, где хотели осесть, но отказались от него, 
так как он был расположен «слишком близко к церкви и к воде. Это нам не 
подходит». В Лондоне их поиски оказались более успешными: в Хэмпстеде они 
«нашли Гроув-Лодж – тот самый дом, которого мы так «домогались» в конце 1904 
года. Он прелестен, и нам вновь очень захотелось его иметь. Ничего другого нам 
не нужно». Тем не менее, хотя решение о покупке дома было принято в ноябре, 
переехали они в него почти год спустя, в сентябре 1918 года.
 Тяготы войны в Лондоне были ощутимее, чем в селениях спокойного Девоншира; 
несмотря на многочисленные званые обеды, о которых пишет Ада в своем дневнике, 
и непрекращающийся поток светской жизни, они «в ту пору часто испытывали 
чувство голода – это был голод не духовный, а физический! Изредка мы устраиваем 
оргии, поглощая устриц, но я думаю, это простительно». Бомбежки разрушили 
окрестности Адельфи-Террас – «в радиусе одной мили вокруг дома бомб упало 
десять штук», а однажды вечером, когда они ужинали с супругами Беннетт, им 
«пришлось несколько часов провести в утепленном и освещенном подвале», о чем 
Ада сообщает в своем письме Ральфу Моттрэму. Арнольд Беннетт также вспоминает 
об этом случае: «Мы спустились в подвал... Я обратил внимание, что Джон