| |
время работы ему вдруг открывалось и магическое знание. При этом оно
исходило не из наставлений мастера; нередко подмастерье сам не понимал,
каким образом знание входило в его сознание. В попытках
объяснить этот феномен мотив получения магического знания
приобретает мифологическое звучание через образ какого-либо видения
или голоса. Так, один ярославский кузнец следующим образом
передавал рассказ своего отца об этом: «У меня отец кузнец был, только
начал работать в кузнице. Топор ковали, а никак не получалось. Тут-то
и услышал голоса, дескать, один одного и спрашивает: «Ковали?» —
«Ковали». — «А в песок совали?» — «Совали». Вышел — никого нет. А
кто подсказывал, не знаю. И дошло до него, что надо в песок совать! Вот
работаешь, и предъявлением каким-то явится. А выйдешь — никого и
нету»
Фрагмент «Благовещения». Мозаика Софийского Киевского собора
Каждый кузнец, действительно, имел и тщательно оберегал свои
профессиональные секреты. Любой мастер без труда мог отличить свою
работу от чужой. При этом в отношениях между кузнецами
прослеживались четко установленные этические нормы, не
позволяющие, в частности, переманивать клиентов. Когда в кузницу
приходил новый посетитель, мастер, увидев чужую работу, по
негласному обычаю отправлял пришельца к тому, кто его обслуживал
раньше. Простые люди были уверены, что у кузнецов есть и специальные
заклинания. Однако и сам кузнец, помимо использования
иррациональных приемов и профессионального чутья, должен был
владеть силой и быть ловким. Неслучайно в народных говорах, например
в тверском, «ковалем» называли бывалого, ловкого, опытного человека
вообще. О силе же кузнечных дел мастера в шутку говорили: «У кузнеца
рука легка? Была бы шея крепка!»
В традиционном сознании образ кузнеца и кузнечный труд были
мифологизированы. Об этом свидетельствуют сохранившиеся в
фольклорных произведениях — сказках, обрядовых песнях и
приговорах, заговорах — мотивы перековывания кузнецом грубого
голоса в тонкий, старого человека на молодого, а также выковывания
брачных уз, судьбы или жизни вообще. У украинцев, например,
повивальная бабка, обмывая новорожденного сразу после появления его
на свет, приговаривала: «Спасибо, тебе, коваль, что ты нам дитину
сковал». Мифологизированная картина возникновения жизни под
ударами кузнечного молота изображается в сказке, где обычно
фигурируют волшебные кузнецы: «Сорок кузнецов, как ударят сорок раз
— и родятся тотчас сорок военных солдат, вооружены и на бой готовы».
Функцией этих кузнецов является создание необычной воинской силы,
защищающей сказочное государство от «чужих». Продуцирующая
символика кузнеца отразилась и в русской поговорке о рождении детей:
«Был бы коваль да ковалиха, будет и этого лиха!» В этом плане
показательно также, что в народных говорах слово «ковач» применялось
для обозначения самца любого животного. Связь образа кузнеца с
эротической символикой, а соответственно и с идеей жизни
обнаруживается в устойчивой для святочной традиции ряженья игре «в
подковывание девок» «кузнецами». В связи с этим примечательно, что
народное выражение «подковать девку» означает «вступить во
внебрачную связь».
В фольклоре овладение кузнечным мастерством подчас
осмысляется как необходимость для воплощения в жизнь судьбы
«настоящего» героя. Так, в волшебных сказках встречается мифологический
образ мужичка с ноготок с бородой с локоть, который
насильно заставляет молодых героев «молотовничать», то есть учиться
кузнечному ремеслу. Этот мотив в сказке, по-видимому, связан с
архаическими обрядами переходного характера, санкционирующими
повышение социовозрастного статуса индивида. Научение же сказочного
героя искусству «молотовни-чания» дает ему возможность проникнуть в
тридевятое царство, где не дозволено быть простому человеку, и
познать то, что неизвестно никому. Сказка о Лихе одноглазом
рассказывает о любопытном кузнеце, который, благодаря хитрости и
своему мастерству, оказывается способен победить
персонифицированный образ Горя, пожирающего, как и Смерть, людей,
и тем самым спасти свою жизнь:
Кузнец и портной шли, шли, зашли в лес, в густый, темный, <…>
видят: изба стоит большая. Ночь; некуда идти. «Сём, — говорят, —
зайдем в эту избу». Вошли; никого там нету, пусто, нехорошо. Сели себе
и сидят. Вот и идет высокая женщина, худощавая, кривая, одноокая.
«А! — говорит. — У меня гости. Здравствуйте. <…> Ну, хорошо; будет
что поужинать мне». Они перепугались. Вот она пошла, беремя дров
большое принесла, <…> поклала в печку, затопила. Подошла к ним,
взяла одного, портного, и зарезала, посадила в печку и убрала.
Кузнец сидит и думает: что делать, как быть? Она взяла —
поужинала. Кузнец смотрит в печку и говорит: «Бабушка, я кузнец». —
«Что умеешь делать-ковать?» — «Да я все умею». — «Скуй мне глаз». —
«Хорошо, — говорит, — да есть ли у тебя веревка? Надо тебя связать, а
то ты не дашься; я бы тебе вковал глаз». <…> Взял он толстую веревку
|
|
