произошло то же явление, что и в теле родительницы-женщины: избыток соков 
обратился в молоко, повсюду возникли бугры, из которых полились живительные 
струи для новорожденного.
Символический образ Матери-Земли не един, даже он существует в мифах, и в 
особенности в культах в двух, так сказать, ипостасях: как Мать и как Земля. 
Понятно, что эти две ипостаси и подавно сознаются как родственные и поэтому 
тяготеющие к слиянию; но все же и мифы, и культы их разъединили. Мы здесь 
оставляем пока в стороне Землю, всецело коренящуюся в религии природы; займемся 
только Богиней-матерью. Ее культ принадлежит к самым запутанным проблемам 
древнегреческой религии. С одной стороны, мы должны различать чисто греческую 
Богиню-мать; ее нам представляет уже доисторическая критская культура II, если 
не III тысячелетия: это — женская фигура на вершине горы с копьем в руке, по 
обе ее стороны стоят львы, вблизи — символы критского Зевса, перед ней — 
адорант в экстатической позе. Так как Крит и позднее считался родиной Зевса и 
местом культа его матери Реи, то соблазнительно присвоить это имя безыменной, 
как и все доисторические фигуры, древнекритской богине львов, особенно, если 
согласиться с тем, что само имя Реи означает «горную» богиню; но этим создаются 
известные трудности. Эта Богиня-мать, но не под именем отличаемой от нее Реи, и 
в раннее историческое время пользовалась культом в Греции; в Афинах, как и в 
Олимпии, ей были посвящены старинные храмы, Metpoa, из коих афинский служил 
государственным архивом, и благочестивый Пиндар выстроил ей капище у своего 
дома, в котором он чествовал ее вместе с божествами природы, Паном и нимфами.
От греческой Богини-матери мы должны отличать азиатскую, чтимую в Греции и 
греками под тем же именем. В самом чистом, но именно азиатском виде, ее культ 
правился в Пессинунте, в той области анатолийской Фригии, которая в III в. была 
занята пришлыми галльскими племенами; но на религиозном сознании коренной 
Греции этот азиатский образ с окружающим его своеобразным культом долгое время 
действовал не непосредственно, а через свои сильно эллинизованные претворения в 
греческой Азии. С чрезвычайной опаской подходим мы к этому вопросу: 
свидетельства о культе матери в греческих колониях Анатолии многочисленны, но 
очень лаконичны. Они большей частью устанавливают только наличие в данной 
общине нашего культа, ничего не говоря ни о его характере, ни подавно о его 
филиации с пессинунтской матерью, с одной стороны, и с ее культами в коренной 
Греции, с другой. Оставляя в стороне тернистый и неблагодарный путь 
культо-исторического и культо-топографического исследования, которому здесь не 
место, ограничимся общей характеристикой религии этой азиатско-греческой матери,
 средней между чисто греческой и чисто азиатской — той, которую знала коренная 
Греция V и IV вв.
Эта азиатско-греческая мать, называемая иногда, подобно своему пессинунтскому 
первообразу, Кибелой, представлялась все превосходящей по своему могуществу 
богиней, как и подобало той, которая родила Зевса.
Таинственный символ заклания быка — точнее, растерзания быка львом — проходит 
через всю греческую религию от ее зародышей до позднейших времен, поскольку она 
находилась под азиатским влиянием; что он означает здесь, тщетно спрашивать — 
это было одной из тайн мистического культа. Непосвященные знали только, что 
торжествующий над быком лев сам был покорен Великой Матери: прирученный, он 
ластился к ее ногам, смирно лежал на ее коленях, — но еще чаще пара или 
четверка этих хищников везла колесницу, на которой разъезжала их повелительница 
— Одна? В Греции — да; но если она и сидела в недостижимом величии, одинокая, 
на своей чудесной колеснице, то ее окружали демонические прислужники — 
корибанты. Кто они — опять тщетно спрашивать; их роль напоминает роль сатиров в 
оргиастическом культе Диониса: но в то время как наше почтение к божественности 
сатиров приправлено доброй долей насмешливости, по отношению к корибантам 
никакой юмор неуместен: их впечатление — безумие и ужас. Не обрадуется тот, 
кого в безлюдии встретит Царица гор со своею шумною свитою корибантов: не скоро 
вернется к нему спугнутый их внезапным появлением разум. Правда, и здесь 
«ранивший исцеляет»: чтобы вылечить обезумевшего, прибегали к помощи корибантов.
 Сами они, конечно, на зов не являлись; их заменяли «корибантствующие», 
смертные жрецы или священнослужители Великой Матери. Обступив связанного и 
осененного покровом больного, они плясали вокруг него, сопровождая свою пляску 
оглушительной музыкой на кимвалах и тимпанах. Эта дикая пляска должна была 
вызвать в больном искусственный экстаз, а затем, по охлаждении пыла, вместе с 
этим новым безумием его покидало и прежнее — так, по крайней мере, надеялись.
Этой надежде культ Великой Матери был обязан значительной частью своей 
популярности. Как видно из сказанного, он был экстатическим: «оргии» Великой 
Матери упоминаются в литературе. Были ли они оргиями также и в нашем смысле 
слова? Об этом знали точнее справлявшие их, но слава их была не безукоризненна, 
и законодательница пифагореизма Финтия не допускала для порядочных женщин 
участия в мистериях Великой Матери. Действительно, оргиастический культ был в 
то же время и мистическим, т. е. участие в нем обусловливалось предварительным 
посвящением; это его сближало, с одной стороны, с элевсинским, с другой стороны 
— с дионисийским. С первым он разделял особу центральной богини, нередко 
отождествляемой с Деметрой; но больше точек сближения было со вторым. Уже 
упоминалось о сходстве корибантов с сатирами; но и весь оргиазм, весь 
орхестически-музыкальный элемент был общей чертой обоих культов. Еврипид 
полагал даже, что тимпаны от культа Матери попали в культ Диониса; и 
действительно, там они были исконны. Сама Мать часто изображается с тимпаном в 
руке.
Прибавим, раз речь зашла об изображениях, что она изображается сидящей на 
престоле; легко понять происхождение этого воззрения от представления о ней как