новой веры Олав сохранял почтение к прежним богам. Сага гласит:
«Рассказывают, что, когда Олав конунг гостил в Эгвальдснесе, однажды вечером 
туда пришел какой-то человек, старый и очень красноречивый. У него была шляпа с 
широкими полями и только один глаз. Он умел рассказывать обо всех странах. Он 
завел разговор с конунгом. Конунгу очень понравились его речи. Конунг спрашивал 
его о многих вещах, и гость всегда умел ответить на его вопросы, так что конунг 
засиделся с ним до позднего вечера. Вот спрашивает конунг, не знает ли тот, кто 
такой был Эгвальд, по которому названы мыс и усадьба. Гость отвечает, что 
Эгвальд был очень воинственный конунг и поклонялся всего больше одной корове, 
которую брал с собой, куда бы ни ходил в поход. Он считал полезным всегда пить 
ее молоко. Эгвальд конунг бился с конунгом, которого звали Варин. В этой битве 
Эгвальд конунг пал. Он был погребен здесь, недалеко от усадьбы, и ему было 
поставлено два камня, которые и сейчас стоят. А в другом месте недалеко отсюда 
была погребена та корова. Такие вещи рассказывал гость и многое другое о 
конунгах и древних событиях.
Так как была уже поздняя ночь, епископ напомнил конунгу, что пора ложиться 
спать. Конунг так и сделал. Но когда он разделся и лег в постель, гость сел на 
ступеньку у его ложа и еще долго разговаривал с конунгом. Конунгу все хотелось 
услышать еще что-нибудь. Тогда епископ сказал конунгу, что пора уже спать. И 
конунг заснул, а гость ушел.
Некоторое время спустя конунг проснулся и спросил, где гость, и велел позвать 
его. Но гостя нигде не нашли. На следующее утро конунг велит позвать повара и 
того, кто готовил питье, и спрашивает их, не приходил ли к ним какой-нибудь 
незнакомец. Те говорят, что, когда они собирались стряпать, подошел к ним 
какой-то человек и сказал, что больно плохое мясо варят они к конунгову столу. 
Затем он дал им два больших и жирных куска говядины, и они сварили их вместе с 
другим мясом. Тогда конунг велел все это варево выбросить.
— Наверное, это был не человек, — сказал он, — это был, наверное, Один, в 
которого язычники долго верили. Но Одину не удастся перехитрить меня».
Показательно, что Олав не отрицает самого существования Одина, как подобало бы 
радетелю христианской веры, он лишь сомневается в искренности слов языческого 
бога. И эти «двойственные чувства» конунга, обычно безжалостного к врагам и 
язычникам, разделялись всем населением Скандинавии.

«Мифы создают впечатление, что мифологический мир гораздо больше того, что о 
нем рассказывается. Он как бы существует сам по себе, живет своей собственной, 
особенной жизнью, а тексты лишь приоткрывают нам отдельные его участки — 
отдельные сцены из жизни богов. Сцены эти замечательно разнообразны по тону — в 
них есть место и лирике, и поучениям, и самому грубому фарсу. При этом они не 
связаны общим сюжетом и неизвестна даже сама их последовательность. Нельзя 
сказать, что было раньше — приход Одина к конунгу Гейрреду („Речи Гримнира“) 
или его перебранка с Тором („Песнь о Харбарде“). Для мифов, во всяком случае 
для громадного их большинства, не существует „до“ и „после“, но есть только 
„здесь“ и „всегда“. Поэтому мифологические события происходят в песнях как бы у 
нас на глазах, как своего рода представление, сценическое действо. Даже мудрые 
сведения об устройстве мира становятся частью этого действа, обыгрываются на 
„эддической сцене“. Гримнир не просто в подробностях описывает Асгард и 
перечисляет его обитателей: всею силой своего духа он стремится перенестись в 
Асгард, воссоединиться с богами и снова стать самим собою — всемогущим Одином» 
(Смирницкая).
Для скандинавской мифологии — в том виде, в каком она дошла до наших дней, — 
характерно одновременное бытование в двух «измерениях». Первое — то самое 
существование вне времени, «здесь» и «сейчас», в круге вечного возвращения, как 
назвал этот мифологический принцип Мирча Элиаде: «Все повторяется до 
бесконечности и на самом деле под солнцем не случается ничего нового. Но это 
повторение… придает событиям реальность». Второе «измерение», напротив, 
наполнено временем; это внутреннее время мифологической системы, определяющее и 
описывающее ее возникновение, развитие — и гибель; вся мифология скандинавов, 
все действия богов и героев подчинены единому, разворачивающемуся во внутреннем 
мифологическом времени эсхатологическому сюжету о гибели мироздания в языках 
пламени (или, по другой версии мифа, во вселенской стуже). И эта 
«предустановленная эсхатологичность» проводит четкую разграничительную черту 
между скандинавской мифологией и другими индоевропейскими мифологическими 
системами. Эта «мифическая идеология» уникальна, и вряд ли будет преувеличением 
сказать, что в ней в полной мере отразилось мироощущение жителей европейской 
периферии, обитателей сурового Севера, где природа «грандиозна, как в первый 
день творения» (М. И. Стеблин-Каменский), где отсутствует даже погода в 
привычном понимании: «Погода здесь — не состояние атмосферы, а события, 
непредсказуемо и по несколько раз на дню меняющие картину земли и неба. 
Уцелеть… и дать начало новому народу можно было, только одушевив стихийную 
жизнь этой земли культурой» (Смирницкая).
Это мироощущение замечательно уловил Иван Бунин:


Он на запад глядит — солнце к морю спускается,
Светит по морю красным огнем.
Он застыл на скале — ветхий плащ развевается
От холодного ветра на нем.