емент 
был очень незначителен в нарождающемся христианском обществе, но с ним все-таки 
надо считаться. Если мы пренебрежем им, то нам труднее будет понять, каким 
образом христианство могло выдержать нападения своих врагов и в конце концов 
победить их.
(Boissier, Promen. archeologiques, pp. 160 et suiv. chez Hachette).

7. Лионские мученики (177 г. по Р. X.)
Служители Христа, проживающие в Лионе и Виенне галльской, своим братьям в Азии 
и Фригии, исповедующим ту же веру и

 

571
 
разделяющим ту же надежду на воскресение, — мир, милость и слава во имя Бога 
Отца и Господа нашего Иисуса Христа.
Насилия и преследования, только что происшедшие здесь, бешенство и остервенение 
язычников против святых, жестокость пыток, которым подвергали блаженных 
мучеников, превосходят всякое воображение, и мы отказываемся выразить их. Враг 
набросился на нас с ужасной силой...; он не останавливался ни перед каким 
преступлением, словно для того, чтобы приучить своих слуг к исполнению его 
мести, а служителей Бога к восприятию мученичества.
Нам не только запретили входить в дома, термы и на форум; дошли до того, что 
под страхом смертной казни запретили нам показываться в каком бы то ни было 
месте. Но милость Божия сражалась за нас; она устранила с поля битвы более 
слабых, а атлеты, появившиеся на арене, были подобны непоколебимым столпам: об 
их геройскую неустрашимость сокрушились все усилия ада.
Прежде всего исповедующие святую веру должны были выдержать все, чего только 
можно ожидать от разъяренной толпы: оскорбительные возгласы, опустошение и 
разграбление жилищ, раны, бросание камней толпою — словом, все обычные 
проявления ярости расходившейся толпы против жертв ее бешенства. Приведенные на 
площадь военным трибуном и городскими властями, они были допрошены при криках и 
возгласах народа. Так как они признались в том, что исповедуют христианство, их 
бросили в темницу до прибытия правителя области.
Наступил день, когда христиане предстали перед трибуналом этого магистрата, 
который обнаружил по отношению к ним самые враждебные чувства. Один из наших 
братьев, Веттий Эпагат, находился в это время среди толпы; он явил прекрасный 
пример любви к Богу и милосердия к ближнему. Это был молодой человек знатного 
происхождения; его умеренный и строгий образ жизни служил предметом удивления 
для всего народа... Он не мог перенести несправедливости произносимого против 
нас приговора и в порыве негодования закричал, что просит слова для защиты 
наших братьев, для доказательства, что все обвинения в безбожии и кощунстве, 
направленные против них, не что иное, как нелепая клевета. Громкий крик всей 
толпы был ответом на это предложение. «Значит, ты тоже христианин?» — спросил 
его правитель. «Да», — отвечал он голосом, прозвучавшим по всему преторию и 
покрывшим шум толпы. Правитель немедленно отдал приказ арестовать этого 
«христианского адвоката», как он выразился. С этого времени Веттий Эпагат занял 
место посреди блаженных мучеников.
С этого дня началось испытание, и между христианами обнаружилось довольно 
резкое разделение. Захваченные в самом начале продолжали с удивительной 
твердостью держаться исповедания веры. У других, менее подготовленных к борьбе, 
не хватило силы, чтобы

 

572
 
выдержать этот ужасный натиск. Они не замедлили дать доказательства своей 
слабости. Их было около двенадцати человек; поведение их подействовало 
охлаждающим образом на тех, которые, находясь еще на свободе, хотя уже и под 
строгим надзором, не переставали оказывать помощь и утешение мученикам, денно и 
нощно присутствуя в темницах. Все мы находились в постоянной тревоге за исход 
борьбы, не потому, чтобы мы боялись ужасов наказаний, грозивших нам, но потому, 
что мы опасались отпадения некоторых из наших. Каждый день в тюрьму сажали 
христиан, достойных с честью заместить тех, которые ослабели перед пыткой. 
Вскоре в Лионе и Виенне не оставалось на свободе ни одного из тех, кого можно 
было бы назвать столпами церкви. Вместе с ними схватили и многих из наших 
рабов-язычников, потому что правитель предписал сажать в тюрьму всех, кого 
найдут в христианских домах. Рабы эти, устрашенные муками, которым подвергали 
святых, и подкупленные солдатами, поддались внушениям Сатаны и ложно показали, 
будто видели у нас пиршества с убийствами, напоминавшие пир Фиеста, собрания, 
где господствует кровосмесительство Эдипа и всякие безобразия, о которых мы не 
можем говорить или даже думать, не краснея. Эти лживые показания распространены 
были в народе, так что те из язычников, которые до сих пор относились к нам с 
известной умеренностью, тоже стали требовать нашей смерти...
Бешенство народа, правителя и солдат особенно сильно проявилось по отношению к 
виенскому диакону Санкту, к отважному неофиту Матуру, к Атталу, родом из 
Пергама, одному из самых твердых столпов нашей церкви, наконец, к одной молодой 
рабыне Бландине, в лице которой Христу угодно было показать, как он умеет 
покрыть славой перед Богом самое низкое и презренное в глазах людей состояние. 
Все мы дрожали за эту девушку; даже ее госпожа, находившаяся также среди 
мучеников, опасалась, что это слабое и хрупкое дитя не устоит при виде казни. 
Но Бланд