совершенно ложным, если бы мы думали, что они были только судьями. Они 
являлись, вместе с тем, и военными вождями, и правителями. Само название 
«претор» значило «начальник войска» и применялось первоначально к консулам. 
Правда, некоторым из этих преторов поручался специально разбор судебных дел, но 
они точно так же могли быть поставлены и во главе войска или управления 
провинции.



525
 
Отсюда следует, что суд в Риме был подчинен интересам общества и государства. 
Среди римлян было распространено убеждение, что «благо государства должно быть 
высшим законом». Такой принцип породил те несправедливые процессы, которые 
известны были у древних под именем дел об «оскорблении величества». Эти дела 
вовсе не появились впервые во времена империи, как это обыкновенно думают: 
империя лишь получила их по наследству от республики. Слово «величество» 
(maiestas) при консулах обозначало власть государства, как при императорах оно 
стало обозначать власть государя. И в ту, и в другую эпоху под этим понимали 
верховную, абсолютную власть, перед которой стушевывались все права отдельной 
личности. Обвинения в оскорблении величества были так же часты во времена 
республики, как и во времена империи. Не оказать должного почтения консулу, 
поколебать авторитет сената, надсмеяться публично над авгуром, стремиться к 
аристократии в период господства демократии и иметь демократические вкусы в то 
время, когда верх взяла аристократия, уклоняться от общественных дел и желать 
жить на полной свободе, — все это были преступления против «величества» 
государства, и государство судило эти преступления само в лице консула или 
претора.
Конечно, гражданин, приговоренный к смерти консулом, имел право апеллировать к 
народу (provocatio). Но эта апелляция, по крайней мере в первые века, должна 
была быть обращена к комициям по куриям или по центуриям, а на этих комициях 
председательствовал консул, и никто не имел права говорить в этом собрании без 
разрешения председателя. Из этого видно, что гражданину нелегко было обратиться 
к народу и добиться от него, наперекор консулу, постановления, направленного 
против того же консула. Быть может даже, что апелляция к народу являлась, 
подобно многим другим учреждениям римской республики, пустым звуком и приманкой 
для народа. Доказательством, что этот закон об апелляции не исполнялся и 
оставался обыкновенно мертвой буквой, служит то, что в течение трех веков, как 
это видно из сочинений римских историков, его возобновляли семь раз, и Тит 
Ливий сам замечает, что только после седьмого возобновления (т. е. в 
предпоследний век республики) закон об апелляции стали действительно применять 
на деле.
Часто случалось, что помимо всякой апелляции, римский народ сам непосредственно 
судил некоторые дела. Самые яркие примеры такого рода суда представляют собой 
процессы Кориолана,* Клавдия Пульхра [1] и Сципиона Африканского. Было принято, 
что народ, т. е.

__________
* Гней Марций Кориолан, римский полководец нач. V в. до н. э. Перешел на 
сторону враждебных римлянам вольскам и был ими убит за отказ захватить Рим.
[1] Р. Claudius Pulcher занимал должность консула в 219 г.: желая дать сражение 
и получив от авгуров неблагоприятные ауспиции, он велел бросить священных кур в 
море и все-таки вступил в битву, в которой потерпел сокрушительное поражение. 
Вернувшись в Рим, он должен был отказаться от консульства и избрать диктатора, 
но в насмешку назначил диктатором своего вольноотпущенника. Его судили за 
оскорбление величества, но вследствие проливного дождя собрание разошлось; 
впрочем, при вторичном обвинении он был присужден к штрафу. — Ред.
 

526
 
государство, всегда имеет право изъять какое-нибудь дело из ведения 
обыкновенного суда и, превратившись в судебный трибунал, постановить приговор 
над обвиняемым. Древние видели в этом гарантию свободы; но сами примеры такого 
суда, какие только нам известны, могут служить доказательством несовершенства 
этой народной юрисдикции. В процессе Кориолана участь обвиняемого решили 
страсти и ненависть; в деле Сципиона дерзкая развязность его и громкие слова 
подействовали на народ и восторжествовали над законом. Очень трудно, чтобы 
толпа, вдруг превратившаяся в судебное собрание, не поддалась мотивам, ничего 
общего не имеющим с чувством справедливости. Этот верховный трибунал не что 
иное, как политическое собрание, и было бы большой ошибкой думать, что 
политическое собрание представляет какие-нибудь особые гарантии личной свободе 
и праву. Привыкнув вращаться в сфере интересов совсем другого рода, такое 
собрание вовсе не расположено сосредотачивать свое внимание на мысли об 
абсолютной справедливости. Оно представляет собой государство; оно само — 
государство; как же можно ожидать от него полного беспристрастия в мыслях и 
чувствах