уну, они 
вообразили, что она померкла навсегда. Так как испуганное воображение порождает 
суеверия, они начинают жаловаться, что им весь век свой придется переносить 
тяготы, что боги недовольны их поведением. Полагая, что не следует упускать 
такого случая, а надо разумно воспользоваться тем, что дает случай, Друз 
приказывает обходить солдатские палатки. Дело это поручают центуриону Клеменсу 
и другим, пользовавшимся у солдат популярностью за хорошее обращение. Они 
вмешиваются в толпу солдат, занятую на караулах у ворот, поддерживают в них 
надежду, действуют на них страхом... Поколебав общее настроение, посеяв 
недоверие между солдатами, они отделяют молодых солдат от старых, разъединяют 
легионы. Тогда мало-помалу восстанавливается привычная дисциплина; у ворот 
снимают караулы, значки легионов, собранные в начале восстания в одно место, 
относят снова по местам.
На рассвете Друз созывает солдат и, не будучи опытным оратором, с врожденным 
благородством осуждает все происшедшее, одобряет теперешнее настроение, 
заявляет, что застращиванием и угрозами ничего с ним не поделаешь; напротив, 
видя их покорность, выслушав их просьбы, он, Друз, напишет отцу, чтобы тот 
снисходительно отнесся к нуждам легионов. По просьбе солдат молодой Блез во 
второй раз отправляется к Тиберию вместе с Люцием Апронием, римским всадником 
из когорты, сопровождавшей Друза, и с центурионом Юстом Катонием. После этого 
возник спор; одни были того мнения, что надо дожидаться послов и пока успокоить 
солдат мягким обращением; другие склонялись к суровым мерам... Друз, разумеется,
 был на стороне строгих мер. Прежде всего он велел вызвать и убить Вибулена и 
Песценния... После этого отыскали главных зачинщиков; многие, бродившие за 
пределами лагеря, были убиты центурионами и солдатами преторианских когорт 
(пришедших с Друзом); некоторых выдали сами солдаты, желая таким путем 
засвидетельствовать свою верность. Ранняя зима увеличила затруднительное 
положение солдат: все время шли дожди, до того сильные, что не только нельзя 
было выйти из палаток и собираться вместе, но даже едва удавалось уберечь 
военные значки, которые



474
 
сносило ветром и потоками воды. Не прекращался и страх перед небесным гневом: 
недаром же бледнели небесные светила, гремели бури против нечестивых; 
единственным средством избавиться от этих бед было — бросить проклятый лагерь, 
запятнанный преступлением и, искупив вину, отправиться всем по своим зимним 
квартирам. Восьмой легион отправился прежде всех, за ним пятнадцатый. Девятый 
легион громко требовал, чтобы подождали ответа от Тиберия. Но, после ухода 
остальных, и этот легион, предупреждая насильственные меры, сам тронулся в путь.
 Видя полное восстановление порядка. Друз, не дожидаясь возвращения посланных, 
вернулся в Рим».
(Тацит, Анналы, 16—30).


 
11. Триумф
Триумф устраивался следующим образом. Как только военачальник одерживал крупную 
победу, достойную триумфа, солдаты его тотчас же провозглашали императором; 
затем он украшал свои связки прутьев лавровыми ветвями и давал такие же ветви 
послам, которым поручалось возвестить в Риме о победе. После этого он являлся 
сам в Рим, созывал сенат и просил, чтобы ему назначили триумф. Если его 
ходатайство было уважено сенатом и народом, то за ним утверждался титул 
императора; кроме того, если еще не истек срок той должности, которую он 
занимал в момент своей победы, он исполнял и эту должность в течение всей 
триумфальной церемонии; если же срок уж прошел, он принимал какой-нибудь титул, 
соответствующий этой должности, так как простому частному лицу запрещалось 
устраивать триумф. Одетый в триумфальный костюм, с браслетами на руках, 
увенчанный лаврами и с лавровой ветвью в правой руке, он собирал народ. В 
присутствии народа триумфатор воздавал хвалу всем своим солдатам и в 
особенности наиболее отличившимся; он раздавал им денежные подарки и почетные 
награды; случалось, что полководец награждал целые когорты и даже легионы.
После этого он усаживался на триумфальную колесницу, которая не была похожа ни 
на боевую колесницу, ни на колесницу, употреблявшуюся на бегах, и имела вид 
круглой башни. Лицо его было покрыто слоем киновари, чтобы скрыть естественную 
красноту его. Одеянием ему служила великолепная пурпурная тога, затканная 
золотом. На колеснице он не стоял, а сидел на курульном кресле; рядом с ним 
помещались его дочери и малолетние сыновья; более же взрослые сыновья ехали 
верхом на лошадях, запряженных в колесницу. Общественный раб держал над головой 
золотую корону, украшенную драгоценными камнями, и говорил ему: «Смотри назад»,



475
 
т. е. оглянись на свою жизнь, сопоставь прошлое с настоящим и будущим, не 
возгордись своим теперешним счастьем и не тщеславься им. К колеснице были 
привязаны звонок и бич в знак того, что и триумфатор может испытать на себе 
превратности судьбы и подвергнуться бичеванию и смертной казни (осужденным на 
казнь вешали на шею звонок, чтобы всякий встречный был предупрежден и не 
осквернил себя прикосновением к преступн