| |
еводят и
что покупают. Ведь если переводят и покупают именно это, значит, это
кому-нибудь нужно.
Все в ту же романтическую эпоху первой половины 90-х, когда переводить,
издавать и покупать стало можно практически все, те издатели, которые
претендовали на интеллектуальную часть книжного рынка, увидели перед собой
непаханую целину, которой, казалось, должно было с гаком хватить еще лет на
двадцать. Волшебные имена Кафки, Джойса, Пруста и иже с ними звучали магическим
сим-симом, способным открыть любую дверь. Сама по себе атмосфера запретности,
окружавшая данные сочетания звуков в те поры, когда нынешние издатели учились
на старших курсах советских вузов, уже, казалось, обещала повышенный рыночный
спрос. Однако, как выяснилось с ходом времени, далеко не все потенциальные
покупатели учились в те же времена и в тех же вузах. И фокус, который выкинул
постсоветский рынок с первым книжным изданием «Улисса» (когда первый, довольно
значительный тираж разошелся как горячие пирожки и издателю, естественно,
захотелось второго тиража, значительно большего, а этот тираж сразу по выходе
подвис безнадежно), оказался в итоге не просто фокусом, а некой довольно-таки
внятной закономерностью.
В общем и целом можно ее описать следующим образом. Классический
европейский модернизм спросом на современном российском рынке пользуется весьма
умеренным. В случае с вершинами, вроде вышеперечисленных Пруста, Джойса и Кафки,
можно рассчитывать на некую весьма умеренную динамику продаж и даже на
некоторую прибыль, с учетом того обстоятельства, что реальный книжный рынок в
современной России ограничен двумя основными площадками — Москвой и
Санкт-Петербургом. По остальным городам и весям книжки по-прежнему развозят в
основном книгоноши. А далее необходимо учесть целый ряд совершенно, казалось бы,
не имеющих отношения к высоким материям факторов, вроде индивидуальных вкусов
среднестатистического книжного лоточника или проблемы выбора между хорошим и
хорошо продаваемым при средней грузоподъемности оного лоточника в энное
количество килограммов. С появлением активных книготорговых агентов на
областном уровне ситуация понемногу меняется, но покуда из пятерых таких
агентов четверо прогорают в ничтожные с коммерческой точки зрения сроки, ибо
Архаика и современность
503
денег в провинции не в пример меньше, чем в столице (и даже чем в столицах), а
стандартная норма накрутки к отпускной столичной цене составляет пятьдесят
процентов. Так что Пруст или Кафка, выпущенный в Москве или в Санкт-Петербурге
в солидном дорогом издании тиражом от пяти до десяти тысяч экземпляров, вполне
может найти своего покупателя. Именно потому, что весьма значительная часть
покупающих такого рода книги исходит при этом из тех же самых мотиваций, что и
значительная часть издающих (издававших — поскольку речь у нас пока идет скорее
о первой половине 90-х): их покупают не для того, чтобы читать, а для того,
чтобы поставить на полку с перспективой на «когда-нибудь» (или вообще безо
всякой перспективы — просто потому, что данное сочетание звуков будит некие
приятные полузабытые воспоминания). Возраст этой категории покупателей обычно
колеблется между тридцатью пятью и пятьюдесятью пятью годами, и этим людям
обычно есть чем заняться в жизни помимо чтения модернистской классики.
Классический авангард (сюрреалисты, Беккет, Гертруда Стайн и т.д.) шансов
не имеет практически никаких. Он востребован настолько узким и далеким от
народа слоем, что тираж более трех тысяч экземпляров уже можно считать
избыточным. А для того, чтобы получить издательскую прибыль с тиража, который
меньше трех тысяч, согласитесь, нужно иметь либо некие привходящие
обстоятельства, либо очень обостренный рыночный нюх. Проблема в том, что в
данном случае категория покупающих ради символического, повышающего собственный
престиж акта покупки сведена до минимума: покупают те, кому это действительно
нужно. И вот тут начинается самое интересное. Число тех, кому в России рубежа
XX—XXI веков оказалась нужна серьезная экспериментальная литература вековой или
полувековой давности, исчисляется несколькими тысячами, и по большей части это
люди, для которых культура (причем культура довольно специфическая) является в
той или иной своей ипостаси профессией. То есть эти книги покупают как
профессиональную литературу — причем профессионалов здесь значительно меньше,
чем, скажем, в офтальмологии или в физике сплавов.
Кстати, постмодернистская классика, то есть тексты отцов-основателей, также
пользуются более чем умеренным спросом. Хотел бы я посмотреть на реакцию
московского оптовика-книготорговца, которому предложили, скажем, русский
трехтомник Аае-на Роб-Грийе, или на издателя, готового выпустить в свет
трилогию Брайана Джонсона. Проблема в том, что потенциального покупателя на эти
книги придется искать среди все тех же нескольких тысяч человек.
504
В Михайлин. Тропа звериных слов
И это при том, что «мягкий», «поздний», а иногда и откровенно эпигонский
постмодерн (то есть авторы и тексты, не имеющие ровным счетом никаких
революционных амбиций, но зато в хвост и гриву эксплуатирующие идеи, бывшие
революционными лет двадцать или тридцать тому назад) идет нарасхват. Эко и
поздний Барт, Джулиан Барнз и Алессандро Барикко, Арундати Рои и Жозе Сарамаго
— и Павич, Павич, Павич задают тон на нынешних «приличных» книжных рынках в
мире и на
|
|
