| |
турный слом, каким
стали для бывшего Советского Союза перестройка и воспоследовавшие за ней
тектонические процессы, не мог не привести к очередному затяжному этапу поиска
новой культурной идентичности, нового канона? Одним из закономерных способов
этого поиска стал подбор инокультурного эха. Искали, как то и должно, вслепую.
Первый, романтический период издательско-переводческой деятельности на рубеже
позднесоветского и постсоветского, 80-х и 90-х годов, характеризуется в первую
очередь крайней эклектикой: переводилось и издавалось сразу все, везде и
по-всякому. Представление о рынке еще не успело сложиться, и в массе активных
агентов издательской деятельности медленно издыхающие гиганты советской
формации, вроде «Прогресса», уживались с динамично захватывающими все новые и
новые сегменты рынка амбициозными и агрессивными новичками — вроде питерского
«Северо-Запада». Понемногу уходили в прошлое и прежние, совписовские методы
переводческой работы.
Отлаженная когда-то система принципиально не допускала к станку «свежие
молодые дарования», особенно со стороны. Если для писателей и поэтов еще
существовали разного рода лазейки вроде региональных толстых литературных
журналов, литературных подборок в молодежных газетах и центрального журнала
«Юность», то в переводческом мире существовал своего рода замкнутый круг. До
тех пор, покаты не станешь членом Союза писателей, тебе ни за что на свете не
доверят перевод чего бы то ни было — даже на уровне журнала, не говоря уже о
книжных форматах; членом же вышеозначенного Союза по секции художественного
перевода ты можешь стать, только имея определенное количество уже
опубликованных переводов. «Молодым переводчикам», то есть тем, кому перевалило
' Ср. с той необычайной и не сопоставимой с реальным писательским весом
значимостью, которую приобрел Хемингуэй в послевоенной Германии (Борхерт,
Кёппен, ранний Бёлль и т.д ). Школ было две — экспрессионисты (и Кафка в
экспрессионистской своей ипостаси!) и Хемингуэй; у нас — Серебряный век (в
зависимости от пристрастий) и тог же Хемингуэй.
Архаика и современность
499
за тридцать пять, доверяли перевести рассказик-другой в подборке для
«Иностранной литературы» или для очередного томика с непритязательным названием
«Современная латиноамериканская новелла» — причем подборку должен был
составлять, перевод контролировать и редактировать, а также нести
ответственность за все и вся один из признанных мэтров жанра.
Попав годам к сорока пяти в обойму, можно было далее жить по накатанной
колее. Заказ давался на перспективу, платили за сделанную работу так, что по
советским меркам переводчик считался человеком если и не состоятельным, то уж,
по крайней мере, отнюдь не бедствующим. И даже за невыполненную работу — тоже
платили, потому что аванс можно было не возвращать. Были в этой неспешности
свои плюсы — можно было, скажем, переводить себе не спеша по два листа в месяц,
потом еще полгода править уже готовый перевод, а потом, после того как его
прочитает редактор, повозиться еще пару месяцев. Редакторы были строгие,
цензоры отчасти выполняли редакторскую работу еще раз, времени было хоть
отбавляй — и если маститый советский переводчик делал работу, то пусть это была
заказуха, пусть от заказа до показа могло пройти два года, а могло и двадцать,
но работа делалась качественно.
Были свои ранжиры и градации, связанные с престижностью издательства или
журнала и с «весом» автора, которого тебе заказали. «Китам» было позволительно
капризничать и настаивать на своем, даже в выборе материала. «Молодняк» должен
был сперва набрать класс, «зарекомендовать себя», перейти из «многообещающих» в
«известные». Но при этом перевод был, пожалуй, едва ли не единственной областью
советской культуры, где конъюнктура и профессионализм не разводились по разным
углам. Бездарный переводчик не мог стать крупной фигурой только лишь в силу
своей «партийности» и «активной жизненной позиции». Конъюнктурные заказы время
от времени делали почти все. Но даже откровенная «партийность» и «активность
жизненной позиции» не исключала необходимости быть прежде всего профессионалом1.
Уход советской нормативности радикально разнообразил ситуацию сразу на всех
возможных уровнях. Появились такие тексты, о которых бывший советский читатель
не смел даже и мечтать. Но переведены они порой бывали так, что при советской
власти такое не приснилось бы самому заштатному редактору в самом страшном
кошмарном сне.
1 О том, что художественный перевод на долгие годы стал способом
выживания для многих людей, которых иначе просто «не печатали», можно было бы
даже и не упомина1ь
500 В MuxaiiiitH Тропа звериных слов
Вот коллизия глубоко личного свойства. «Александрийский квартет» Лоренса
Даррелла я переводил с 1991 года, начиная, естественно, с «Жюстин», первого
романа тетралогии. А когда в 1995-м, после долгих мытарств по разным городам,
редакциям и людям, «Жюстин» все-таки вышла в саратовской «Волге» (мир памяти
ее), то до меня начали доходить слухи о том, что «Жюстин» вроде бы уже где-то
издавалась, причем книжкой и, естественно, не в моем переводе. Книжку эту я
искал битых полтора года, надеясь связаться с пе
|
|
