| |
Михаилин Тропа звериных слов
автора суть родные братья, с той разницей, что Арним — брат старший и более
талантливый Так что выбор русской традицией' именно Гофмана в качестве
отправной точки для собственного «черного романтизма» на грани
бюргерски-реалистического бидермайера объясним исключительно внутрикультурной
избирательностью восприятия
Каждая новая эпоха в «родной» культурной среде приносит с собой — помимо
острого и далеко не всегда положительного чувства собственной исключительности
— еще и идеологию напряженных поисков эха, созвучия в иных культурных средах,
экстраполированных как во времени, так и в пространстве, положительно маркируя
такие поиски и даже отчасти их сакрализуя И сам по себе выбор адресата уже
становится одной из базисных характеристик новой культурной эпохи Так, есть
своеобразная ирония в том, что поколению советской интеллигенции, возросшему на
хрущевской «оттепели», из всех культурных сквознячков, которые начали понемногу
просачиваться сквозь «железный занавес», ближе и роднее всего оказалась
литература пресловутого «потерянного поколения» неполовозрелые вне зависимости
от биологического возраста персонажи Хемингуэя и Ремарка Московская золотая
молодежь устраивала гонки на папиных «Победах» по пустынным в те годы
подмосковным шоссе — с перелезанием на ходу из машины в машину и прочими
душераздирающими шалостями, — явно подражая персонажам из «Трех товарищей»
Волшебные слова «граппа», «двойной бурбон» и «кальвадос» стали спутниками
первых робких попыток примерить на себя «потерянную» манеру «вечно молодых,
вечно пьяных», не срываясь при этом в нормальный отечественный запой
Пронзительность, немногословность, тоска по простому, но невыразимому
товарищескому чувству, к коему ближе всего акционерный термин «доверие», во
многом определили лицо новой советской литературы и советского кинематографа,
всплеснули «суровым новым стилем» в живописи и вдарили по струнам бардовских
гитар
Как и любая мода, порыв этот был массовым и иррациональным — завидный и
достойный первоочередной предмет для антропологического и культурологического
анализа (своевременно он не стал таковым просто за отсутствием в Советском
Союзе вышеозначенных дисциплин2) Все основные качества «потерянного» персонажа
— неприкаянность, неспособность к «производительному
1 Или американской, как показал Эдгар По
2 Не говоря, естественно, о куда более прозаических и куда более знлчи
мых на уровне личной безопасности факторах
Архаика и современность
497
и статусному» сексу1, прииерженность к простейшим ритуалам и к «фронтовому
братству», постоянная готовность к агрессии, «вы-ключенность» из нормальных
социальных (производственных, семейных и т.д.) связей, наклонность к
пограничным состояниям и к «адреналиновым» способам времяпрепровождения —
свидетельствуют о его пожизненной приписке в маргинальный, подростковый статус.
Выбирая персонажей Ремарка и Хемингуэя в качестве образца, новая генерация
отечественной интеллигенции в очередной раз подписывала приговор одновременно и
себе самой, и той системе, в пределах которой формировала свои жизненные
сценарии. Распад либерально-гуманистических ценностей в маргинализирован-ной
Европе 1920—1930-х годов породил поколение «вечных обиженных мальчиков»,
которым Первая мировая обеспечила «волчий билет» фронтовика, но забыла
предложить сколь-нибудь внятный вариант последующей инициации и очищения,
экзамена на взрослость. Закончилось это Второй мировой. Распад большевистских
ценностей, а затем надежд на «социализм с человеческим лицом» породил череду
отечественных потерянных поколений, именуемых обыкновенно по десятилетиям —
шестидесятниками, семидесятниками. В массе своей они выбирали вовсе не «чуждых»
и малотиражных Кафку с Прустом, чья литературная «норма избыточности» была для
основной массы пишущих и читающих в те времена по-русски просто запредельной, —
выбирали2 «идейно близких» и годных на роль зоны ближайшего развития «критиков
буржуазного общества» Хемингуэя и Ремарка, а за ними вслед Экзюпери,
Ол-дингтона, Фицджеральда и т.д.
Хемингуэй, по меткому замечанию Маркеса, есть гениальный учитель начинающих
писателей. Характеристика, убийственная для Хемингуэя как автора, но зато
внятная для начинающих заново выстраивать прерванную сталинизмом отечественную
культурную
' Включая создание семьи, рождение детей и т.д. У Ремарка порядочными
женщинами, способными «понять» героя, являются едва ли не исключительно
проститутки, то есть такие же, как он сам, «гетеры» (согласно О.М. Фрей-денберг,
сблизившей по смыслу и происхождению греч. ?тсира / стонрос, и стсрос,
[Фрейденберг 1978: !44] — «другие», исключенные из статусного пространства).
Джейк Барнз, герой первого и самого удачного из романов Хемингуэя, приходит с
войны инвалидом по ранению в пах. Физическая реализация метафоры ритуального
обмена мужской производительной силы на бесплодное «волчье мужество» говорит
сама за себя.
2 То есть не только читали, но переводили, проталкивали через
издательства, издавали массовыми тиражами, защищали дипломы и диссертации,
давали читать знакомым и т.д.
498
В. Михайлин. Тропа звериных слов
традицию литераторов1. Снова та же гофманиана — за точку отсчета при
выстраивании собственной интерпретирующей традиции берутся авторы в лучшем
случае второго ряда.
4. ПЕРЕВОД В ПОСТСОВЕТСКОМ
КУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ.
РАЗРУШЕНИЕ КАНОНА
Нужно ли говорить, что столь мощный социальный и кул
|
|
