| |
е2, ориентированы на восприятие
среднестатистического аме-
1 И групповой вообще: территориальной, конфессиональной, расовой и тд. и
т.п.
1 Образы, естественно, а не творцы.
494
В Михайлин Тропа звериных слов
риканского потребителя. Однако творили-то их чаще всего люди с гуманитарным
образованием, да еще они наверняка обращались в ходе творческого процесса к
разного рода консультантам. Люди, в культурном багаже которых непременно
присутствуют не только «Anne Karenin» и «Karamazoff Brothers», но и «Doctor
Zhivago», причем не худшим образом переведенные на английский язык.
Интересна сама по себе и вторая составляющая означенной проблемы — то,
каким образом мифологизированные инокультур-ные поведенческие, речевые и т.д.
стереотипы влияют на систему аттитюдов носителей собственной культуры.
Восточноевропейское дворянство второй половины XVIII — начала XIX века говорило
по-французски (или на языке, который таковым считало), выписывало в качестве
гувернеров и гувернанток из Франции людей, далеко не всегда имевших хоть
какое-то образование, и пыталось следовать парижским модам в одежде, манерах,
образе жизни и обустройстве культурного пространства — к вящему удовольствию
собственно французских аристократов, волею судеб заброшенных на край ойкумены и
развлекающихся наблюдением туземных нравов. Эн-глизированная интеллигенция
конца XIX — начала XX века занималась спортом, носила твид и читала Шекспира в
подлиннике. А после войны сэр Исайя Берлин, забредший тайком в гости к Анне
Ахматовой повспоминать о былых парижских общих знакомых, с удивлением слушал,
как хозяйка вдохновенно читает ему стихи на неизвестном языке, покуда с ужасом
не понял, что читает она по-английски. Байрона. Наизусть. Какой-нибудь
современный децл, пытающийся переложить негритянский хип-хоп на русскую
скороговорку, прилежно копируя совершенно чужеродные звуки, позы и жесты, — он
тоже в своем роде переводчик, и в меру сил способствует сближению культур. Негр
в децле ни хипа, ни хопа не узнает — как не узнает в фильме «Зимний вечер в
Гаграх» того, что там продали за «классно били стэп». Но децл децла разумеет,
принимает и прозревает в нем аутентичность.
3. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОД КАК КУЛЬТУРНОЕ СИТО
Ситуация осложняется еще и тем, что существует достаточно жестко
структурированная система избирательности в освоении чужой культуры (причем
идеологическая осознанность подобной избирательности может осуществляться как
на явном, так и на сугубо латентном уровне): преимущественное внимание к тем
чуже-культурным феноменам, которые «лучше всего» поддаются мифологизирующей
интерпретации в собственную культурную среду —
Архаика и современность
495
вследствие ли наличия сходных (действительно или за счет тотальной
мифологизации) культурных пластов или вследствие имеющейся традиции подобной
интерпретации.
В качестве примера сошлюсь на «феномен Гофмана». Автор, воспринимаемый в
родном немецком культурном контексте как «один из», с достаточно неприятным
оттенком вторичности, становится необычайно популярен на другом языке и даже
воспринимается как квинтэссенция определенной культурной традиции. Немецкий
романтизм в России (на более или менее массовом уровне) в первую очередь
ассоциируется именно с Гофманом и «гоф-манианой». Существенную и неоспоримую
роль стилистика и в целом творческая манера Гофмана сыграли и в становлении
таких классиков отечественной словесности, как Гоголь и ранний Достоевский1, не
говоря уже о популярных литераторах второго плана. При этом авторы не менее, а
порой и куда более значимые в немецкой традиции — вроде Ахима фон Арнима или
Людвига Тика — не только не оказали на российскую словесность сколь-нибудь
значимого влияния, но и вообще остались и поныне практически не переведены и не
освоены в общекультурном плане. На мой взгляд, данный феномен во многом
объясняется наличием в отечественной стилистической (в широком смысле слова)
традиции пластов, сходных с теми, что составляли «норму избыточности»
творческой манеры Гофмана, то есть эпистолярно-канцеляр-ски-разговорных пластов,
представлявших в эпоху Гофмана в Германии и Гоголя/Достоевского в России
пограничную и активно осваиваемую зону литературного языка, а потому несомненно
продуктивных в плане создания значимой индивидуально-стилистической нормы
избыточности. Сыграло свою роль и отсутствие или недостаточная выраженность тех
пластов (барочных и рокайль-ных), на которые была во многом ориентирована
«норма избыточности» того же, скажем, Арнима. Язык Гофмана при всей его
необычности казался «своим», легко ложился на существующие речевые узусы и в
результате (помимо необычайной популярности самого автора) послужил
катализатором для развития соответствующей отечественной стилистической
традиции. Язык же Арнима или Новалиса, использовавший в качестве маркеров
избыточности архаичные, но узнаваемые для немцев и непроницаемые для русских
стилистические ходы, казался темным и чуждым, почему и остался неосвоенным. Это
тем более заметно в случае с Гофманом и Арнимом, что с точки зрения сюжетики и
общего колорита два эти
1 Далее — если иметь в виду непрерывность «великой традиции» — со всеми
остановками, через Белого и Булгакова и вплоть до Саши Соколова
(«Па-лисандрия»).
496
В
|
|
