| |
е новая. В свое время романтики усердно хаяли
XVIII век, отрицая свое ныне очевидное с ним родство, и апеллировали через его
голову к веку XVII и к ненавистному буквально за десяток лет до них темному
Средневековью. Прошло полстолетия с небольшим, и Гонкуры, буревестники
натуралистического «постмодерна», вывернувшего наизнанку романтический канон,
принялись на два голоса (Гонкуры — за один, но символист Верлен к ним в пару)
воспевать галантный XVIII. Наши авангардисты тоже XIX столетия не любили. Зато
теперь в России умильно вспоминают золотой век, а в Англии на тамошней «бибс»1
— Джейн Остен, сестрички Бронтё, Джордж Элиот и прочие the hottest ladies in
Hollywood экранизируются в хвост и в гриву. Так что, как советовал во второй
части «Фауста» персонаж своему создателю, давай-ка запасемся хладнокровьем.
Скоро грянет буря — вот тогда и перекрестимся.
1. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОД КАК
ОБРАЩЕНИЕ К ЧУЖОЙ КУЛЬТУРНОЙ
ПАМЯТИ
Генетически художественная литература есть один из способов коллективной
памяти, ориентированный на специфическое сохранение, закрепление и
воспроизводство навыков индивидуального
нимались, на своем уровне и в контексте своей эпохи, тем же самым, что и
постмодернисты, совокупляющие постструктурализм с масскультом? Кстати, они тоже
выдвшали на сей счет разного рода революционные теории. А эстетика блатного
романса, низовых речевых жанров, газетной статьи и т.д. в «модернистской»
литературе первой трети XX века, сопровождаемая должным шлейфом манифестов, —
разве не из этой же оперы9 Уж не говоря о том, что творилось в музыке с
пришествием джаза, в визуальных искусствах с пришествием дада и параллельных
явлений и в архитектуре с пришествием функционализма и Ле Корбюзье. 1 То есть
ВВС.
Архаика и современность 489
и группового поведения Заложенным в литературном тексте моделям поведения
свойственна принципиальная общезначимость (групповая, стратовая,
общесоциальная) Другое столь же принципиальное свойство литературного текста —
наличие субъективированных, индивидуально-адресных механизмов восприятия этих
моделей Сочетание этих факторов до сей поры делает художественную литературу (и
производные от нее культурные феномены — печать, радио, кинематограф,
телевидение) уникальным средством культурной саморегуляции в сообществах,
вышедших или хотя бы начавших движение за пределы традиционной культуры1
Но если литература есть способ непрямого постулирования общезначимых
социальных истин и способ коллективной памяти, то в таком случае художественный
перевод есть не что иное, как попытка обращения к чужим социальным истинам и к
чужой коллективной памяти — или, по крайней мере, он хочет таковой казаться
Подобного рода оглядки на чужой опыт и попытки интериори-зации оного
свойственны любым взаимодействующим между собой культурным традициям, и
осуществляются они, естественно, отнюдь не только на уровне художественного
перевода Однако по-
' То есть, в первую очередь, за предечы культуры, ориентированной на
пространственно выраженный сакральный центр (которому иерархически подчинены
магически освоенные лиминальные пищевые территории) и регулируемой при этом
жестко структурированными ритуальными практиками Уже само понятие памяти
ключевое для любой литературной традиции и в большинстве таковых традиции в той
ичи иной степени сакрализованное, уже есгь свидетельство выхода за пределы
исходною ритуала Ибо ритуал в памяти как отдельном смысловом механизме не
нуждается, осуществляя «вспоминание» всякий раз заново, при совмещении тех или
иных обуслав швающих необходимость ритуальной ситуации факторов (сезонных,
пространственных и т д ) с соответствующими, имманентными этой ситуации в
предетах данной культуры формами поведения Литература, изначально являющая
собой освобожденный от непосредственной и обязательной привязанности к ригуату
вербальный (в том числе и нарративный) его аспект, делает ритуал «портатив ным»,
позволяя осуществлять ритуальные по сути практики включения, пере хода,
инициации и т д вне жесткой привязанности к ритуальному действию Прямая в
ритуале связь между вещественно ситуативным «вызовом», дикгу ющим необходимость
«BCIIOMHKIь.» ту или иную латентную модель поведения и актуализировать ее,
интериоризировав и «забыв» при этом модель, доселе действовавшую (то есть
«умереть» в одном качестве и «воскреснуть» в другом), ослабляется, а затем и
разрушается вовсе, переводя этот вызов в плоскость виртуальную и мнемоническую
Литература, выйдя из ритуала, постепенно потлощаег и замещает его в роли
хранителя общественно значимой информации, коллективной памяти (Вернее, одного
из хранителей наряду с другими также рождающимися из синкретической ритуальной
традиции активными способами коллек!ивной памяти — религией наукой правом и
тд)
490
В Михайлин Тропа звериных слов
нышенное внимание эпохи к инокультурным заимствованиям, в том числе и в области
литературы, весьма симптоматично. Апелляция к чужой коллективной памяти
становится особенно необходима и насущна тогда, когда собственная память не
дает адекватных ответов на из
|
|
