| |
жизни Матисса и о том, как Матисс
писал и продавал эту картину). В конце концов, понять, какая точка зрения здесь
отражает, а какая — отражаема,
16. Заказ № 1635.
482
В. Михайлин. Тропа звериных слов
кто по эту сторону зеркала, а кто по ту, становится попросту невозможно. Да и
не нужно, поскольку сам по себе текст и является амальгамой. А в самой середине
этой неразберихи автор с совершенно детской непосредственностью,
характеризующей обеих «жен» (Матиссову и свою), вставляет еще одно зеркальце,
выводящее на сей раз на действительно интересующие Гертруду Стайн аспекты
творчества, а именно на социальные функции нарратива:
С ними жила еще дочка Матисса, дочка которая родилась еще до того как он
женился и у нее была дифтерия и ей пришлось делать операцию и ей потом еще
много лет приходилось носить на горле черную ленту с серебряной пуговицей. Эта
лента постоянно мелькает на картинах Матисса. Дочка была вылитый отец, и мадам
Матисс, как она однажды сама объяснила в свойственной ей мелодраматически
незамысловатой манере, сделала для этого ребенка все что могла и даже больше
потому что прочитала в юности роман в котором героиня именно так и поступила и
ее за это искренне любили всю ее жизнь, и она решила сделать так же.
[Стайн 2001: 51]
В пассаж о том, как Гертруда Стайн позировала для портрета Валлотону,
интерполируются несколько фраз о том, как она параллельно с «гладко» пишущим
Валлотоном бьется над своими «предложениями» — и эти фразы соединяются с
основным текстом вна-хлыст, через физическое ощущение сеансов и долгих прогулок
после них, во время которых и шла основная «борьба».
«Зеркальная» тема ветвится и, не оставляя иронического регистра,
поднимается порой до высот страшноватого черного юмора, тем более жуткого, что
речь идет о смерти одного из действительно близких Гертруде людей. Гийом
Аполлинер умирает от последствий полученного на фронте тяжелого ранения 11
ноября 1918 года, в ночь Перемирия, когда под окнами его дома ходят толпы
французов, орущие «Долой Гийома!» — ибо именно так зовут по-французски
германского императора Вильгельма. «Зеркала» становятся все серьезнее и
серьезнее и все ближе подбираются к структурным основам текста.
Наконец, дело доходит до собственных портретов Гертруды Стайн, ее
излюбленного жанра, первым из которых становится портрет под названием «Ада»,
написанный — с кого бы вы думали? — ну, естественно, с Элис Би Токлас.
А теперь самое время вернуться к заглавной теме: к путешествию в Зазеркалье.
Есть в английском языке такое устойчивое выражение, to talk turpentine, то
есть, буквально, «говорить о скипидаре», «скипидарить мозги». И означает оно
профессиональный
Архаика и современность
483
«треп» художников о материях, простым смертным недоступных и непонятных. И надо
же было такому случиться, что фамилия Toklas звучит практически так же, как
Talkless, то есть «не знающий толка в разговоре», «говорящий невпопад», а то и
вовсе — «немой». Алиса Токлас, попадающая в мир парижской художественной богемы,
оказывается именно talkless.
Вспомним прекрасно написанную сцену с двумя американками, которые пришли в
салон и по чистой случайности сели напротив двух самых скандальных картин, да
еще в тот день, когда Пикассо решил расстаться с Фернандой, а Гертруда Стайн
собралась взять бразды происходящего в свои руки. В этой сцене читатель
попадает во вполне знакомую по книгам Кэрролла ситуацию: вокруг происходят
какие-то бурные и явно чреватые самыми непредсказуемыми последствиями события,
а он вынужденно ограничен точкой зрения и способностью понимать происходящее,
свойственными той самой, пусть не слишком умной, но зато вполне здравомыслящей
девочке. Сама Гертруда Стайн, беспрерывно хохочущая во все горло, сильно
смахивает на Черную Королеву, да и говорит она точь-в-точь как незабываемый
кэрролловский персонаж («Она хочет поселиться одна и давать уроки французского,
а тут кстати и вы. Да, но какое это все имеет отношение к тем двум картинам,
спросила моя любопытная подруга. Да никакого, ответила Гертруда Стайн и ушла,
хохоча во все горло» — с. 29)1. Атмосфера «безумного чаепития» (а в салоне
Гертруды Стайн еще и кормят, и поят) постепенно становится привычной,
повествова-тельница попадает в число «званых» и начинает понемногу
претерпеваться к роли. Впрочем, если она начнет, не дай бог, зарываться, имя
«Элис Би Токлас» можно прочесть и как «Alice, be talkless», что переводится
примерно как «Алиса, заткнись».
Буквально через три страницы Элис Токлас, уже в сопровождении самой
Гертруды Стайн, попадает в студию Пикассо — и опять не понимает ни аза ни в
«Авиньонских девушках», с которых начнется совсем новый Пикассо, ни в том, о
чем Гертруда и Пабло говорят между собой («Это было первое мое стояние...» — с.
33). Еще через три страницы Алиса попадает в собеседницы к Фер-нанде — и эти
две любовницы гениев мило щебечут о мехах и шляпках. Потом, когда
повествовательница вдруг обретает несвойственный ей лексикон и несвойственную
ей манеру говорить об искусстве, так и ждешь какого-нибудь подвоха. И точно:
1 Вполне в духе Черной Королевы («Здесь нужно очень быстро бежать,
чтобы остаться на месте») звучит и реплика Гертруды Стайн в ответ на удивление
Пикассо по поводу того, что столько всякого могло случиться
|
|
