а встраивании индивидуального 
сюжета в контекст нормативно бытующих сюжетов, на восприятии его как изоморфы 
некой нормы. Базовой структурой, задающей «истории» динамику, являются 
«повторы», то есть привычные сюжетные схемы. «Портрет» же берет за основу 
«расстановку акцентов» в «настаивающем» (то есть варьирующем заданную тему) 
тексте, за счет чего только и удается «настоять» на уникальности каждой 
индивидуальной «цельной вещи» — и вырваться из-под власти «истории» и 
«припоминания».
...Повтор состоит как раз в успехе и поражении потому что вы
всегда либо добиваетесь успеха либо терпите поражение но любые
два мгновения когда вы это обдумываете не являются повтором.
*        Теперь вам ясно что в этом я отличаюсь от очень многих людей
которые говорят что я повторяю а они нет. Они не считают что
повтором являются их успехи или поражения, другими словами
*s»        они считают что то что происходит повтором не является а то как
!w        акценты расставлены в данное и последующее мгновения являет-

476

В. Михайлин. Тропа звериных слов

ся повтором. Я же считаю что именно успех и поражение являются повтором а не то 
как расставлены акценты в данное и последующее мгновения.
[Стайн 2001: 540]
     «Расстановка акцентов» предполагает вчувствование в «портретируемый» 
объект (а таковыми для Гертруды Стайн бывали не только люди, но и пейзажи, и 
интерьеры, и отдельные предметы) в его внутренней динамике, то есть в 
синкретическом единстве всех составляющих его уровней, структур, единиц и т.д. 
По большому счету, техника стайновского портрета есть некритично перенесенная в 
другую область искусства кубистическая техника «синтетического анализа». 
Единственным средством эмпатии здесь является средство, максимально «очищенное» 
от всякого «припоминания»: сам язык (причем пропущенный через весьма 
своеобразное стай-новское виденье языка). Объект эмпатии при этом факультативен 
— «портретируемым», как я уже сказал, потенциально может стать любой объект.
     «Успокаивающая» социально-мнемоническая и социально-регулирующая функции 
нарратива именно и не устраивали Гертруду Стайн. «Припоминание» мешало 
зафиксировать «современность» и «настоящее», подменяя индивидуальное время 
временем социально-историческим, а «индивидуальность» — «биографией».
     ...Романы успокаивают потому что так много людей можно сказать все могут 
вспомнить практически все что угодно. Именно этот элемент припоминания и делает 
романы такими успокаивающими. <...> ...в существовании человека который 
действительно существует нет ни доли припоминания и значит время существования 
не совпадает со временем в романах которые успокаивают.
[Стайн 2001: 527-528]
     Борьба с нарративной структурой была для Стайн едва ли не главным, 
принципиальнейшим делом всей ее литературной карьеры. Недаром это свое 
достижение она считала основным завоеванием современной ей литературной 
революции (в лучших, естественно, и вершинных ее проявлениях) и шла ради этого 
даже на совершенно несвойственные ей «вещи» — например, на то, чтобы вписать 
себя в какой бы то ни было современный литературный контекст и признать с собой 
рядом других, не менее значимых «революционеров»:
     Вещь которая всем вам известна это то что в трех романах написанных в этом 
поколении которые являются важными вещами
    
Архаика и современность

477

написанными в этом поколении, ни в одном из них, нет истории. Ее нет у Пруста в 
Становлении американцев1 и в Улиссе. <...>
     Конечно совершенно естественно что автобиографии бойко пишут и бойко 
читают. <...> Романы стало быть где рассказывается история это на самом деле то 
что уже есть снова и снова то что уже есть, и конечно любому нравится когда 
снова то что уже есть и поэтому пишут много романов и читают много романов где 
рассказывается еще больше таких историй но вы в состоянии понять вы и в самом 
деле понимаете что в тех важных вещах что были написаны в этом поколении не 
рассказано ни одной истории.
[Стайн 2001: 530-531]
     Но вот наступил 1933 год, и Гертруда Стайн опубликовала собственный опыт в 
жанре автобиографии, ступив тем самым на откровенно вражескую территорию и 
предъявив на нее права завоевателя. Главный, напоказ сделанный ход в 
«Автобиографии Элис Би Токлас» — это, конечно, шутка с автором, протагонистом и 
предметом автобиографического повествования. Шутку увидели и оценили все — даже 
те, кто оказался в числе обиженных, приняв прямые авторские высказывания на 
свой счет именно за прямые авторские высказывания на свой счет и не дав себе 
труда особо разбираться, кто, что и как в этом тексте говорит; даже те, кто 
воспринял этот текст именно так, как должна была, с точки зрения автора 
(реального автора, то есть Гертруды Стайн), воспринять его массовая аудитория, 
привыкшая «бойко писать и бойко читать» автобиографии. А именно здесь Гертруда 
Стайн впервые всерьез задумалась над проблемой существования зазора между 
рядовым читательским восприятием и смысловым полем текста и впервые начала с 
этим зазором экспериментировать.
     ...А потом однажды я принялась за Автобиографию Элис Б. Токлас. Вы все 
знаете в чем здесь юмор, и работая над ней я сделала нечто совершенно новое 
нечто такое о чем я какое-то время и