еденческой территории через текст делалось все 
более и более сомнительным предприятием с малопредсказуемыми последствиями — 
недаром у следующих за Руссо поколений читателей вновь стал пользоваться 
популярностью изрядно забытый к этому времени бестселлер времен кризиса 
воинских статусов,
     ' «Удобное» мне определение данного понятия см. в главке «Нарратив, 
протагонист, "судьба"» «скифского» раздела книги.
2 И ритуализированной на всех возможных уровнях.

468

В. Михаилин. Тропа звериных слов

«Дон Кихот». Навыки индивидуального поведения теперь приходилось искать на поле,
 не всегда и не везде скованном жесткими сословными правилами игры, а это 
предполагало одновременно и знание правил, и умение между ними лавировать.
    Руссо предложил собственный выход из создавшейся ситуации, невыносимой с 
точки зрения социально-функциональной значимости текста. Поскольку базовая 
система ритуалов исчерпана и забыта, поскольку существующая текстуальная 
традиция оказывается не в состоянии предложить сколь-нибудь достоверные 
поведенческие схемы, он пишет текст, в котором в роли матричной «индивидуальной 
судьбы» выступает его личный опыт как единственно достоверный — как опыт, за 
реальность и действенность которого он может ручаться самим фактом своей жизни. 
Великое руссоистское лекарство от Канта — «не можешь постичь — почувствуй» — 
явлено здесь в полной мере.
    Отсюда и те особенности прозы Руссо, которые обычно вполне справедливо 
кладутся в основу последующей психологической традиции в европейской литературе 
и которые столь же незаслуженно ставятся Руссо в заслугу'- «бесконечная 
дифференцирован-ность душевных движений и в то же время их совмещенность, 
противоречивое их сосуществование» (Л. Гинзбург). Единственной заслугой Руссо в 
данном случае можно считать определенную добросовестность самоанализа — 
вызванную, впрочем, вполне заурядной и по-человечески понятной растерянностью 
перед открывшимся «обилием микрокосма». Замахнувшись на подстановку личного 
опыта на место канонической «судьбы» — как отличить существенное от 
несущественного? В котором из противоречивых побуждений искать истинный 
спусковой механизм, повлекший за собой тот или иной поступок? И Руссо 
просто-напросто снимает с себя ответственность, перекладывая ее на плечи 
читателя и прячась за маской «добросовестного исследователя»: я предоставил вам 
все улики — чего же вам еще?1 Даже его нечастые дидактические пас-
     ' «Если бы я взял на себя (смелость — в переводе пропущено слово. — В.М.) 
сделать вывод и сказал бы читателю: "вот каков мой характер", он мог бы 
подумать если не то, что я его обманываю, то во всяком случае, что я сам 
заблуждаюсь. Тогда как, со всей простотой подробно излагая все, что со мной 
было, все, что я делал, все, что думал, все, что чувствовал, я не могу ввести 
его в заблуждение, если только не стану намеренно добиваться этою; но даже 
намеренно мне таким путем нелегко было бы его обмануть. Его дело — собрать 
воедино все элементы и определить, каково существо, которое они составляют; 
вывод должен быть сделан им самим; и если он тут ошибется, это будет всецело 
его вина Итак, недостаточно, чтобы повествование мое было правдиво; нужно еше, 
чтоб оно было точно. Не мне судить о значительности фактов; я обязан отметить 
их и предоставить читателю разбираться в них» (Руссо 1949: 176-1771
    
Архаика и современность

469

сажи или просто конструкции с глаголами «надлежит» и «должно» всего лишь 
усложняют и без того запутанную ситуацию. Кто это говорит? Тот человек, который 
пережил все вышеизложенное, проанализировал пережитое и теперь спешит 
поделиться с читателем результатами анализа — то есть протагонист или 
повествователь? Или тот человек, который, приступив сегодня к очередной главе 
своего opus magnum, желает пролить свет на ту или иную давно интересующую его с 
моральной точки зрения тему, приведя в качестве «развоплощенного анекдота» 
случай из собственной жизни — то есть автор как организатор текста?
    Руссо совмещает в текстуальном пространстве две доселе несовместимые реалии 
— автора и протагониста. И тем самым он становится основателем жанра 
автобиографии, этого откровенно хтонического текстуального гиппогрифа, который 
использует нар-ратив противу правил, ибо насилует ритуальную природу оного, 
рассчитанную на анизотропную эмпатию, идущую от текста к индивиду, и 
санкционированную вне-индивидуальной, над-личностной ценностью текста. Основав 
же ценность нарратива на ценности индивидуальной «судьбы», поставив автора на 
место отвечающего за «судьбу» «даймона» — или, если угодно, бога, — Руссо 
замыкает цепочку миметических переходов в дурную бесконечность и удаляется с 
гордо поднятой головой.
    Непосредственно наследующая Руссо литературная традиция, с одной стороны, 
старательно подражала великому предшественнику, упражняясь в свежеизобретенном 
жанре автобиографии, а с другой — искренне пыталась смягчить допущенный им 
гениальный faux pas, запустив в обращение модель «лирического романа», в 
котором «вскрытый изнутри», рефлексирующий индивид был отодвинут от автора (и 
от читателя) на более или менее безопасную дистанцию, заняв куда более 
привычное место протагониста в нарративном тексте.
    Впрочем, даже и романтическому жанру «лирического романа» пробитую Руссо в 
нарративной структуре брешь заделать до конца не удается, поскольку в структуре 
с