| |
ый всегда с тобой» был
опубликован в 1964 году Но теперь это мало что значило: обоих уже не было в
живых.
466
В. Михаилин. Тропа звериных слов
Хемингуэй всю жизнь гвердил, что с Гертрудой он вполне бы мог поладить, но
вот кого он на дух не переносил (впрочем, взаимно — подчеркивал опять же сам
Хемингуэй), так это Элис Токлас. И уколоть он Гертруду попытался ею же, Алисой:
пассивной — и при этом доминантной, ничего не понимающей в искусстве — и при
этом вынесенной в заглавие самой популярной книги записной авангардистки
Гертруды Стайн. Алисы, чей облик двоится и живо напоминает о зеркалах. Ибо если
рассматривать рассказанную Хемингуэем историю о ссоре между Гертрудой и Элис
(которую он ненароком подслушал и которая открыла ему глаза на истинную природу
их отношений) в духе затеянной Гертрудой Стайн в «Автобиографии» игры, то ссора
будет не между двумя любовницами. Будет ссора между автором и повествователем.
Между автором, который пишет за повествователя его, повествователя,
автобиографию, — и повествователем, который в собственной автобиографии
рассказывает вовсе не о себе, как то следовало бы по законам жанра:
рассказывает он об авторе, который в свою очередь...
Вот об этом — о европейской традиции взаимоотношений между различными уровнями
авторской субъективности в автобиографии и смежных с ней жанрах и о том, что
именно Гертруда Стайн в «Автобиографии Элис Би Токлас» с этой традицией сделала,
— и пойдет дальше речь.
2. «Я РАССКАЖУ .ВАМ О СЕБЕ»:
НОВЕЙШАЯ ЕВРОПЕЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ
ЛИРИЧЕСКОГО НАРРАТИВА, И ЧТО С НЕЙ
СДЕЛАЛА ГЕРТРУДА СТАЙН
Написав в 1765—1770 годах свою «Исповедь», Жан-Жак Руссо дал начало целой
традиции, совершенно новой и непривычной для видавшей виды европейской
литературы. Вывернув наизнанку бытовой жреческий, до сей поры не слишком близко
лежавший к литературе жанр исповеди (Блаженный Августин — не в счет, ибо его
«Исповедь» имеет совершенно иную, четко соотнесенную с рядом соответствующих
жреческих жанров природу), он обратил заключенное в самой структуре этого жанра
послание на 180 градусов: вместо того чтобы исповедаться Богу, индивид
исповедался людям. Вторая лежащая на поверхности особенность этого текста —
собственно и делавшая его скандальным — заключалась в том, что индивидом этим
был сам автор книги.
К концу XVIII века европейский читатель, а тем более зритель, уже успел
наслушаться рассказов о себе, но при этом в качестве
Архаика и современность
467
рассказчика неизменно выступал герой того или иного литературного текста, а
исповедальный тон был в данном случае всего лишь литературным приемом,
осознававшимся как таковой и автором, и адресатом текста. Индивидуальная
«судьба», нарратив1, растянутый до пределов «индивидуальной биографии» и
уложенный при этом в жесткие рамки жанровых и риторических требований, выполнял
все те же, санкционированные культурной традицией сословного общества задачи —
постулировал и регламентировал систему соответствий между индивидуальной
историей, индивидуальной «судьбой» и нормативно-кастовым стандартом единичной
человеческой «судьбы».
«Воин», «придворный», «купец», «просвещенный монарх», «служитель церкви» и
прочие более мелкие (или менее заметные на общем фоне) варианты сословных судеб
проигрывались во всех возможных (и также вполне традиционных) регистрах — от
патетики до бурлеска — и во всех возможных сочетаниях. Ренессанс, перенесший в
словосочетании «индивидуальная судьба» акцент со слова «судьба» на слово
«индивидуальный», ничего не изменил по сути, ибо под «индивидуальностью» в
данном случае понималась не конкретная, отдельно взятая личность, а некая общая
категория, «человек вообще», на практике имевший вполне конкретные и более чем
жесткие сословно-бытовые привязки.
Причины, вызвавшие крах сословного общества в XVII— XIX веках, можно
анализировать бесконечно. Но факт остается фактом: растущая «проницаемость»
общества как по вертикали, так и по горизонтали; увеличение количества
свободного времени, которое приводило ко все более и более масштабной
«выключенное™» определенных групп населения из жесткой повседневной2
привязанности к обязательным «варническим» практикам, — все это вело к тому,
что между «индивидуальной судьбой» и каноническими версиями
«нормативно-кастовых» судеб все чаще зияла пустота. Литература как средство
непрямого постулирования общезначимых в пределах данной конкретной традиции
истин, одно из мощнейших средств внутренней стабилизации сообщества, теряла
реальные рычаги воздействия на «судьбы» людей. Привычное освоение новой для
«становящегося» индивида по
|
|
