аботающие» и несомненно 
им запатентованные.
    Поводом для «наезда» на Хемингуэя Гертруде Стайн послужила черная 
неблагодарность, которую тот проявил к своему бывшему литературному наставнику 
Шервуду Андерсону, оказавшемуся по совместительству другом самой Гертруды. 
Отчасти это был, очевидно, и упреждающий удар, ибо манера Хемингуэя 
разделываться с теми людьми, которым он более всего обязан, уже успела явить 
себя в полной мере, и Гертруда Стайн имела все основания полагать, что 
следующей на очереди будет именно она1. А оказываться в положении «принимающего 
пас», да еще от бывшего ученика, она не привыкла.
    Итак, первый удар был нацелен в самое больное место. Пове-ствовательница 
Элис Би Токлас оказывается свидетельницей разговора между двумя литературными 
мэтрами, Гертрудой Стайн и Шервудом Андерсоном, по поводу их общего непутевого 
детища по имени Эрнест Хемингуэй. И первое, на чем они оба сходятся, так это на 
том, что Хемингуэй попросту истерик и трус и что весь его мачизм есть не что 
иное, как защитная окраска, призванная отвлечь внимание публики от этого 
прискорбного обстоятельства. Второе — это несбыточная мечта о том, чтобы 
Хемингуэй как-нибудь набрался смелости и рассказал свою истинную историю. Жаль 
только, что в его этические идеалы именно такого рода героизм и не укладывается.
 Ну а о третьей «сильной позиции» великого писателя Эрнеста Хемингуэя оба 
олимпийца могут говорить исключительно сквозь благодушный (все ж таки не чужой 
человечек) снисходительный смех. Литературный первооткрыватель Эрнест 
Хемингуэй! И в самом деле смешно. Амбициозный беллетрист с чисто журналистским 
умением ухватить на лету самое пригодное для продажи — вот это было бы куда 
ближе к истине. Жаль только, что Хемингуэй никогда не расскажет не только своей 
истинной истории, но и истинной истории своего творческого становления.
    В своем несколько запоздалом ответе Хемингуэй, переврав для порядка ряд 
подробностей, обвинил ее саму в том, в чем почувствовал себя сильнее всего 
задетым: в недостатке мужества. Во-первых, она лесбиянка (что, впрочем, ни для 
кого давно уже не было секретом), а во-вторых, она подкаблучница у своей 
многолетней любовницы и наперсницы Элис Токлас. И самое забавное, что критики в 
большинстве своем именно здесь и ставят точку в этой
     ' Тем более что Хемингуэй уже успел потоптаться по ней в тех же самых 
«Вешних водах», которые были в первую очередь нацелены против Шервуда Андерсона.

    
Архаика и современность

465

истории1, не задумываясь о том, почему Хемингуэя, у которого было время 
подумать и которому уже нечего было опасаться со стороны оппонента (Гертруда 
Стайн умерла еще в 1946 году и отреагировать должным образом уже, естественно, 
не могла), достало лишь на нечто вроде «сама дура». Сделанного хлестко и вкусно,
 явно выношенного и выстраданного, но все-таки — «сама дура». И почему он 
ничего не ответил на обвинения собственно творческие.
    «Праздник, который всегда с тобой» Эрнеста Хемингуэя — одна из его лучших 
поздних книг и вообще одна из его немногих бесспорных удач в жанре нон-фикшн. 
Она свежа, разнообразна, пристрастна, зла, лирична — но при этом всем она 
вполне привычна. Постаревший писатель рассказывает о днях своей молодости, о 
местах и людях, которые когда-то доставляли ему радость или причинили боль, 
вызывая в читательских душах томительное чувство резонанса. В «Алмазном венце» 
Валентина Катаева тоже есть удачные страницы.
    Хемингуэй не ответил по существу по одной простой причине: потому что 
отвечать ему было нечего. Какой бы хорошей книгой ни был «Праздник», 
«Автобиография Элис Би Токлас» была, есть и будет книгой совершенно иного 
разряда. Гертруда Стайн, даже взявшись за ориентированный на массовый 
читательский интерес нон-фикшн, осталась верна духу безудержного творческого 
экспериментаторства и закрутила свой опус настолько лихо, что Хемингуэю эта 
планка оказалась не по росту. Он написал добротный шлягер от первого лица, 
основанный на ностальгически-романтической светлой тоске о невозвратном далёко. 
Он даже и здесь не захотел — или уже не смог — освободиться от привычного 
имиджа, от привычного стиля, удачно найденного когда-то и придавившего его в 
конце концов насмерть. Она же вывернула наизнанку целую традицию — причем 
сделала это так, чтобы рядовой читатель ровным счетом ничего не заметил, с 
двойным, тройным — или сколько их там еще — донышком. И Хемингуэю, который, 
естественно, не мог всей этой игры не увидеть и не оценить, оставалось только 
цепляться по мелочам либо дать понять, что он игру все-таки понял и оценил.
         1 В книге Джеймса Р. Меллоу, главы из которой публиковались в журнале 
«Иностранная литература» в составе посвященного Гергруде Стайн «Лит-гида» (1999,
 № 7), читаем: «Гертруда с ее безошибочным чутьем угадала, какой удар будет для 
него самым болезненным — удар но образу безупречно смелого и мужественного 
человека, который он культивировал. Он парировал этот выпад весьма успешно, 
выставив напоказ нехватку "мужества" в ней самой». В ссоре с Гертрудой 
последнее слово осталось за Хемингуэем; «Праздник, кото