еальный военный опыт интериоризируется, 
перекодируется через посредство явного или латентного авторского комментария 
таким образом, чтобы воздействовать на «внутреннюю» аудиторию, отделенную от 
военной реальности непреодолимой дистанцией. Дистанция эта имеет сугубо 
нарративную природу, но старательно подается как чисто временная или 
пространственная.
    Однако современный, то есть постромантический, авторский текст обладает 
рядом существенных особенностей, отличающих его от текстов предшествующих 
литературных традиций. До прихода романтической эпохи (причем поздней, начиная 
со Стендаля) личностная интериоризация маргинального опыта как самостоятельная 
проблема мало кого занимала. Романтизм любил экзотику, экстраполяцию вообще, 
все равно — в пространстве или во времени. Однако свежеоткрытый личностный 
субъект романтического текста был слишком занят собственными, микрокосмическими 
проблемами, и маргинализация внешнего пространства была нужна всего лишь как 
средство избавиться от пространства вообще за счет разрыва реальных бытовых 
контекстов и нарочитой экзотичности фона. Но романтизм открыл дверцу, и 
следующие поколения интериоризировали проблему, существовавшую доселе как 
проблема сугубо внешняя, относимая к автоматической смене статуса (равно 
внешнего и внутреннего, вместе с доминирующими поведенческими стратегиями и т.д.
) индивида, который покидает «кровавую» маргинальную зону с тем, чтобы облечь 
свой опыт в статусные культурные коды.
    Персонаж постромантического текста отличается от персонажа текста 
доромантического примерно так же, как приверженец монотеистической веры 
отличается от язычника. Существующая на уровне архаического сознания 
«револьверная» структура мышления позволяет индивиду через посредство ритуала 
«переключаться» с одной базовой поведенческой стратегии на другую, в корне от 
нее отличную, не теряя при этом идентичности самому себе. Христианин или 
мусульманин, вынужденный сохранять единство личности вне зависимости от 
территориального и ситуативного контекста, автоматически превращается в 
потенциального невротика, вынужденного совмещать в себе несовместимое. Однако 
одновременно он обретает куда большую внутреннюю свободу, избавившись от стро-
    
458

В Михайлин  Тропа звериных слов

гой территориальной обусловленности конкретных поведенческих практик.
    Доромантические литературные традиции всего лишь играли с понятием 
современности, прекрасно отдавая себе отчет в маргинальном статусе «здесь и 
сейчас» по сравнению с сакрализованнои сокровищницей коллективной памяти. Между 
современностью и литературой стояли жесткие жанровые схемы перекодирования, 
выполнявшие ритуальную по сути функцию, ориентированную на сохранение 
культурного статус-кво. Ключом к выходу из этой ситуации стала именно открытая 
романтиками возможность личностной интериоризации маргинального опыта: отныне 
субъект — сам себе культурная традиция, сам себе ритуальное пространство и сам 
волен определять границы и порядок перехода. Экспериментальным полем для такого 
рода опытов становятся, во-первых, кардинальнейшим образом пересмотренная 
лирическая поэзия, а во-вторых — жанр романа, который до романтиков и жанром-то,
 по большому счету, не считался
    Отсюда рождается «роман воспитания», и потрясенные новизной своего 
литературного открытия романтики долго не могут разобраться с уровнями 
субъективности в романе и отделить, хотя бы в целях соблюдения психологической 
техники безопасности, собственные «искания» от «исканий» протагониста. Инстинкт 
самосохранения диктует необходимость резкого разграничения одного и другого, 
превращения истории становления персонажа именно в историю и тем самым — 
канонизации оной в согласии с привычными механизмами организации коллективной 
памяти. Однако, доверив единичной и уникальной личности ритуальный по сути и 
происхождению процесс культурной интериоризации социально значимого опыта, 
автор новой формации берет на себя колоссальную ответственность за 
достоверность происходящего. Фактически он постоянно вынужден доказывать, что 
опыт, заявленный им в качестве значимого, действительно является таковым не 
только для одного человека, но и для множества прочих.
    Немецкие романтики пытались решить эту проблему за счет проницаемости 
границ между авторской субъективностью и субъективностью персонажа, строго 
следуя в этом отношении опыту Руссо. Данный вариант оказался малопродуктивным, 
и немецкий роман умер к 20-м годам XIX века. Английская и французская традиции 
пошли по другому пути. Их норма избыточности взяла за источник достоверности не 
апелляцию к личному микрокосмическому опыту автора, а внешне макрокосмическую 
современность, опознаваемую всеми и каждым как свое, знакомое.
    Тем самым традиционный баланс между сакральным и профан-ным был нарушен еще 
раз По большому счету, натуральная шко-
    
Архаика и современность

459

ла 1) европейском романе положила конец тому, что можно понимать под 
художественной литературой в традиционном