| |
у (и производные от
нее культурные феномены — прессу, радио, кинематограф или телевидение) уникаль-
1 Впервые данный текст был прочитан в качестве доклада на 11-х Банных
чтениях в Москве 3 апреля 2003 года
Архаика и современность
455
ным средством культурной саморегуляции в сообществах, вышедших или хотя бы
начавших движение за пределы традиционной культуры. Базисной структурой
литературного текста является нар-ратив: рассказанный сюжетный эпизод,
наделенный качеством миметического перехода1.
Нарождающаяся сразу на нескольких уровнях субъективность текста
(автор/исполнитель; персонаж) может быть обязана своим появлением всего лишь
развитию определенных мнемонических техник, необходимых при выделении
литературы в самостоятельный способ коллективной памяти. При этом исходная
связь с ритуалом не прерывается окончательно. Более того, даже при полном
забвении исходного ритуального контекста сама традиция вспоминания, а затем
более или менее абстрактная категория памяти замещают его собой. Используя
бартовские категории, можно сказать, что для архаических традиций произведение
легитимируется через отсылку к тексту, ибо любая имеющая вербальную форму
отсылка к прошлому равноценна отсылке к изначальному ритуальному контексту.
Тем самым сакрализуются оба понятия — прошлое и память. Процесс же
сакрализации в рамках архаического мышления (ориентированного, как правило, на
сугубо пространственные системы кодирования) не может быть выражен иначе как
помещением сакрализованного в традиционную сакральную зону — то есть в центр
«человеческого», культурного пространства. С этой точки зрения для архаического
сознания в дихотомии прошлое/современное первый член является сакральным и
относим к культурному центру, а второй — просранным, он имеет тенденцию к
маргинальное™ и может быть нормативизирован только через постоянное соотнесение
с прошлым.
В этом смысле любое событие, любой опыт должен быть сначала воспринят
коллективной памятью, должен быть «записан в анналы», «стать прошлым», «стать
текстом», прежде чем получить право на реактуализацию, на обращение к нему как
к социально значимому феномену. Каждая из такого рода схем претворения
маргинального в социально значимое обладает собственной «нормой избыточности» —
тем объемом оперативной памяти, который позволяет вносить в культуру энную дозу
хаоса в роли своего рода вакцины, каковая не только не угрожает общему строю
культуры, но, напротив, способствует его укреплению.
Значительную часть традиционной нарративной сюжетики можно при желании
провести как дискурсивный план весьма спе-
1 Подробнее об этом см. выше.
456
В Михаилин Тропа звериных слое
цифическои деятельности по культурной интериоризации маргинального опыта —
переведения сюжетов, исходно маргинальных и потому не совместимых со статусным,
внутренним пространством человеческого общежития, в формы, приемлемые для
репрезентации в статусных, сперва в специфически выделенных («праздничных»), а
затем и в сугубо бытовых контекстах
Действительно, в подавляющем большинстве известных к настоящему моменту
человеческих культур военный опыт (а также другие формы маргинального опыта
смерть, нестатусный секс, приобретающий тем самым статус незаконного,
преступление и тд ) не является органической частью статусной бытовой
повседневности и может быть (должен быть') совмещен с нею только посредством
«жанрового очищения», то есть подгонки под те или иные нормативные системы
организации текста Сама их нормативность — это уже гарантия безопасности,
гарантия того, что невозможное совмещение маргинального и статусного
(«нечистого», «кровавого», «нечеловеческого» — и «человеческого», «чистого»,
«благого») так и останется невозможным Так называемая эпическая дистанция
существует даже на уровне «фронтовых баек», при исполнении которых дистанция
между «реальным временем» события и «временем исполнения» может составлять
никак не классический срок жизни нескольких поколений, но буквально несколько
суток И не важно, о ком в данном случае идет речь — о ветеране Первой мировой,
вернувшемся из зоны активных боевых действий, или о демобилизовавшемся после
доблестной службы в стройбате советском сержанте То же касается, повторюсь, и
любого другого маргинального по сути опыта, подлежащего нарративизации, —
рыбацкого, охотничьего, любовного, «улично-дворового», опыта путешествий и
поездок и т д Известное выражение врет, как очевидец указывает на ту же самую
проблему — на жанровое преобразование исходной информации, при котором
возможность подогнать происшедшее под активные в данной культурной традиции
нарративные схемы куда важнее возможности донести до аудитории действительные
строй, последовательность и содержание имевших место событий
Понятно, что с ходом времени происходит определенное «привыкание» традиции
к сюжету и сюжета к традиции и от исходной (и без того весьма условной)
«спонтанности» не остается и следа Различные сосуществующие в пределах традиции
жанровые (нор-мативно-интерпретативные) системы с готовностью «прикладывают
руку» к интерпретации сюжета, отчего на выходе мы получаем текст, похожий на
слоеный пирожок, — рай для исследователя-аналитика, вознамерившегося
осуществить обратную процедуру декодирования
Архаика и современность
457
С возникновением авторской литературы именно автор берет на себя большую
часть функций по нормативизации опыта и по сознательному или бессознательному —
в нашем случае это не важно — распределению квот между разными жанрами. В этом
смысле нет особой разницы между военными эпизодами у какого-нибудь
эпигона-романтика вроде Дюма-отца и «натурными» репортажами НТВ времен первой
чеченской кампании. В обоих случаях
|
|
