| |
сти «привыкания к страху» больше нет — но сами страхи
остались: лекарство от болезни занимает место самой болезни. И для того, чтобы
разобраться со страхами современного европейского человека, необходимо
вспомнить старый добрый генетический метод: прежде чем анализировать структуру
той или иной личностной или коллективной фобии, нужно проследить ее генезис.
Прекрасным примером может послужить комплекс социальных страхов, связанных
у современного человека со старением и смертью. Радикальная расстановка
приоритетов в дихотомии молодость/старость в современных культурах европейского
круга восходит к разнообразным «игривым» традициям, связанным с
воински-аристократическими по происхождению культурами «благородного»,
«вежественного» досуга — вроде древнегреческой «мальчишеской» («пэдика»)1. В
культурах этого круга молодость (наряду с такими категориями, как беззаботность,
безответственность, свобода, новизна и т.д.) неизменно маркируется
положительно, а старость (с соответствующим смысловым рядом) — отрицательно. С
расширением «зоны культурного досуга» и с нивелированием границ между
несовместимыми ранее пространственно-магнетическими зонами происходит
распространение этой, ранее строго территориально обусловленной, «точки зрения»
на «всю человеческую жизнь».
Римской матроне III века до н.э. и в голову бы не пришло сожалеть об
утраченном девическом статусе, поскольку ее нынешний статус был маркирован не
просто как гораздо более высокий, но как «человеческий», в отличие от «не
вполне человеческого» юношеского, девичьего. Но римская матрона I века до н.э.
уже гонится за наслаждениями, меняет любовников едва ли не каждый месяц, читает
поэзию и вообще всячески демонстрирует «свободу» — культурная ситуация, с
которой демонстративно боролся пришедший к власти Август и с которой не менее
демонстративно ассоциировал себя Овидий, за что и пострадал.
К тому же растущее осознание условности и непрагматичности ритуалов
перехода — в том числе и статусно-возрастных (свадьбы, социального признания
первого ребенка и т.д.) — не позволяет осознать переход как свершившийся факт.
Фраза «ей под сорок, а она еще совсем как девочка», которая в современной
культуре звучит как комплимент, в рамках любой традиционной культуры
воспринималась бы как явное осуждение, если не оскорбление.
Строгая культурная обусловленность противопоставления «старости» и
«молодости», привязка его ко вполне конкретным
1 Подробнее об этом см. главу о древнегреческой игривой культуре
Архаика и современность
453
реалиям, связанным с аутентичными системами статусных и ритуальных практик, не
прочитывается из дня сегодняшнего, но идеологизируется и эксплуатируется
современной «массовой» потребительской культурой. Причем происходит это не
только на поверхностном, коммерчески обусловленном уровне (идеология рекламы,
ориентированная на противопоставление «несчастливого» состояния до
покупки/применения того или иного товара «счастливому» состоянию после его
применения — причем «счастливое» состояние неизменно маркируется атрибутами,
традиционно свойственными «игривым» культурам), но и на уровне, так сказать,
«общекультурном», связанном с ключевыми для современного человека ценностными
комплексами и жизненными установками. И это, в свою очередь, приводит к
развитию разветвленной системы культурных страхов, связанных с возрастной и
статусной неадекватностью: при отсутствии сколько-нибудь внятной системы
разрешения оных (если не считать таковой психоанализ).
«СОВРЕМЕННОЕ»
И «МАРГИНАЛЬНОЕ»
В ЕВРОПЕЙСКОМ
ПОСТРОМАНТИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ1
С точки зрения культурного антрополога, генетический подход к тому или
иному явлению — это ключ к определению соотнесенности данного явления с
достаточно ригидными и вполне различимыми за временной и ситуативной
изменчивостью базовыми матрицами, ктем более или менее простым механизмам,
которые стоят за формами культурного поведения, порой весьма усложненными.
Начнем с далекой предыстории вопроса, вспомнив о том, что маргинальность
есть стратегический боезапас литературы. То, что мы привыкли называть
художественным словом, с самых начал своего существования было подозрительно
наклонно к сочетанию сущностей, принципиально не совместимых в пределах
традиционных культур, а именно к формализованному воспроизведению маргинального
опыта в «культурном», статусном контексте. Лихорадочная гонка за возможностью
«удивить и озадачить» читателя (зрителя, слушателя), которую мы наблюдаем в
культурах европейского круга последних двух веков, есть в этом смысле всего
лишь акселерация, болезненное ускорение вполне аутентичного для литературы (и
для «художественной культуры» вообще) процесса, в корнях которого я и
постараюсь если не разобраться, то, по крайней мере, наметить пути для
дальнейшего исследования.
Генетически художественная литература есть один из способов коллективной
памяти, ориентированный на специфическое сохранение, закрепление и
воспроизводство навыков индивидуального и группового поведения. Заложенным в
литературном тексте моделям поведения свойственна принципиальная общезначимость
(групповая, стратовая, общесоциальная). Другое, столь же принципиальное
свойство литературного текста — наличие субъективированных,
индивидуально-адресных механизмов восприятия этих моделей. Сочетание данных
двух факторов до сей поры делает художественную литерату
|
|
