| |
талинская
теократия, начавшая с утверждения богочеловеческой природы «родоначальника»,
Ленина, весьма поспешно выстраивает на этом основании комплекс пред-
вым уже не в традициях "Кюхли". Писатель создал удивительно своеобразный образ
юного поэта-жизнелюбца. Достоинства романа велики и неоспоримы. Но звучание
этой книги несравнимо с тем, как отозвались среди широчайших кругов читателей,
например, "Петр Первый" или "Емельяи Пугачев". Это, безусловно, объясняется тем,
что в романе присутствует Пушкин живой, Пушкин неповторимый, но нет Пушкина
великого... (то есть мертвого?! — В.М) ... Любовь к поэзии и женщинам — а
именно этими пределами ограничил Пушкина писатель — слишком небольшая площадка,
чтобы на ней мог взрасти гений, на столетия обогнавший в своем развитии
человечество» [ИРСР: 351—352].
1 Рождение от «добрых родителей» — экстраординарные способности в
детстве и тяга к учению — откровение, явленное во встрече со «святым чело
веком», либо непосредственно, «нисхождением духа» — обретение призва
ния — духовные подвиги — смерть за веру.
2 Впрочем, не стоит сбрасывать со счетов и сознательной деятельности
по
переработке библейской и, шире, христианской традиции с параллельным
вытеснением исходного содержания. Так, детские стишки С. Михалкова «Про
Фому» претендуют на то, чтобы вытеснить из обихода евангельскую мотива
цию устойчивого выражения «Фома неверующий», заменив ее новой, сугубо
советской.
3 С этим связаны, на мой взгляд, и не всегда удачные попытки более ши
рокого (внегероического) освоения образа Ленина — ср. опубликованную еще
в 1930 году книгу А. Пясковского «Ленин в русской народной сказке». Деге-
роизирующая стихия анекдота, естественно, также не могла пройти мимо столь
выигрышного персонажа (причем не реально-исторического, а в исполнении ар
тиста Щукина).
446
В Михайлин. Тропа звериных слов
ставлений о богочеловеческой природе царствующего вождя. Тем самым один из
ключевых в героической традиции сюжетов — сюжет о воскрешении и воцарении героя
в конце времен и о восстановлении нормативной эпохи (в качестве пролога к
наступлению золотого века) — оказывается воплощен на практике. Воля вождя
равноценна воле божьей, а всякое наималейшее отступление от нормы
квалифицируется как святотатство и преступление проти-ву «бога живаго».
С этой точки зрения «разоблачение» Хрущевым «культа личности» Сталина было
стратегической ошибкой, подорвавшей главный советский миф. «Героическая эпоха»
советской власти безвозвратно ушла в прошлое, связь времен прервалась, и
доминирующим общественным настроением стало острое ощущение неадекватности
убогого имперского настоящего утраченной нормативной эпохе—в чем бы эта тоска
по прошлому ни выражалась: в партийных лозунгах о «возвращении к ленинским
нормам» и об ускоренном движении к коммунизму или в нарождающемся «кухонном»
диссидентстве1. «Валькирии» в красных косынках и комиссарских кожанках стали
казаться нелепыми, но окончательный перелом наступил тогда, когда «стайная»
героическая модель была вытеснена родственной, «индивидуалистической»,
скалькированной с европейской (традиционной рыцарской) или американской
(вестерн/ гангстерский боевик) модели. «Белое солнце пустыни»2 и «Свой среди
чужих» стали культовыми героическими фильмами (и породили обильную поросль
подражаний) именно в силу смены господствующей героической модели. Сериал
«Семнадцать мгновений весны» задал тон целой культурной традиции отнюдь не
благодаря качеству исходного текстового материала, а (как и в случае с
фур-мановским «Чапаевым») скорее вопреки ему. Но «одинокий пес в волчьей стае»,
вынужденный играть по волчьим правилам и только время от времени вспоминающий о
возможности «возвращения», ритуального очищения попал в «болевую точку
современности», выявил ту вариацию исходной темы, которая была отныне наиболее
близка основной массе населения, совершенно глухого к
1 «Я все равно паду на той, / На той единственной Гражданской, / И
комиссары в пыльных шлемах / Склонятся молча надо мной». Отсюда уже не
далеко и до попытки заглянуть в поисках утраченного героического рая «за пре
дел времен», в эпоху «до исторического материализма», что вскоре и произош
ло на практике. Популярная ныне мифологема «России до 1913 года» возникла
никак не в ходе перестройки, она родилась на тех же самых диссидентствую
щих кухнях (вернее, возродилась, воскресла вместе с воспоминанием о прин
ципиальной возможности существования «белой» героики).
2 Кстати, именно этот фильм стал частью предстартового инициационного
ритуала у советских космонавтов.
Архаика и современность
447
привычным ходам столь талантливой когда-то на находки официальной пропаганды.
Замечательны в этой связи не только «сцена с женой Штирлица», но и
«перегруженная детьми» отставная валькирия Кэт. В «Белом солнце пустыни»
сделанные на грани фола, старательно замаскированные под китч «видения» Сухова
(«Добрый час — веселая минутка...»), помноженные на общий трагикомический
переизбыток женских персонажей и на мотив «вечного возвращения» также
модифицируют исходную ритуальную схему. Впрочем, детальный разбор модификаций
героического начала в советской и постсоветской культуре еще впереди — благо
матер
|
|
