тве
анекдота и свидетельства «темноты» чапаевских бойцов преподносятся споры
о том «за коммунистов ты или за большевиков», причем к большевикам бой
цы относятся сочувственно, а вот коммунистов готовы стрелять на месте, что
время от времени и делают (позже, в фильме братьев Васильевых, «стрелка
переводится» на Второй и Третий Интернационалы) Ситуация и в самом деле
воспринимается как анекдотическая, если не учитывать, что Особая армия, в
составе которой с весны 1918 года воевал чапаевский отряд, формировалась Са
ратовским Советом, едва ли не самым радикальным во всей тогдашней крас
ной России, во главе которого стояли не большевики, а так называемые «ле
вые коммунисты» В Саратове уже в 1918 году была взорвана большая часть
церквей, издан (хотя и не принят к исполнению) декрет о национализации
женщин, «ликвидировалась» по классовому принципу интеллигенция, органи
зовывались бытовые коммуны и т д Большевистский центр воспринимал эту
местечковую самодеятельность с большим подозрением и неоднократно давал
«левым коммунистам» по рукам В частях же коммунистов просто убивали От
сюда и дискуссии, о реальном содержании которых комиссар Фурманов не мог
не знать
       2	И мужички, и сам Чапаев крестятся «скорее в силу привычки», первый
же появившийся в тексте поп открывает огонь по героическому начальнику
конной разведки и тд
    
444

В. Михаилин. Тропа звериных слов

здание по всем законам вновь сформированного жанра цикла не имеющих практически 
никакой привязки к реальной истории сюжетов, связанных с фигурой Николая Щорса 
(роман Герасимова, фильм Довженко и далее). «Заказ» по созданию 
мифологизированной фигуры «украинского Чапаева» (взамен расстрелянного недавно 
Примакова) продиктовал необходимость настолько рабского и надсадного следования 
жанровым канонам, что «номер не прошел»: Щорс так и не стал знаковой фигурой, а 
из всех созданных о нем текстов более или менее широкое признание получила 
только «жалостная» песня про «Шел отряд по берегу».
    Уже к концу 30-х прозаические, кинематографические и иные «песни о героях» 
встраиваются в стандартную эпическую традицию Gipfeltechnik, то есть оперируют 
исключительно «вершинными» эпизодами из биографии персонажа1. К этому же 
времени относится и «расширение пределов истории», связанное с усилением 
жречески-песьей, охранительной имперской идеологии, открывшей притягательность 
исторической преемственности2. Знаковые фигуры имперского прошлого (Петр I, 
Иван Грозный), чьи реформы можно было переосмыслить и мифологизировать в духе 
нового коммунистического империализма3, со всеми понятными оговорками, 
причисляются «клику святых». Вспоминают и о великой русской культуре, 
реанимируя столпов «дворянской литературы», приписывая им своеобразно понятые 
«народность» и «патриотизм» и также пытаясь героизировать их согласно принятым 
канонам4.
         1	Особенно хорошо это заметно на популярных и детских изданиях по типу
«Рассказов о Чапаеве» или «Рассказов о Суворове». В подобных текстах весь
ма значима последняя «вершина» («Последняя высота»!) — рассказ о том, как
знамя с изображением давно покойного Чапаева и/или песня о нем поднима
ют в бой изможденных бойцов испанских интербригад и т.д.
         2	Прежняя космо- и теогония ограничивалась тремя истоками и состав
ными частями марксизма, а на отечественной почве — тремя же этапами
революционного движения. Числа откровенно магичны, способ общенацио
нального заучивания ленинских формулировок — откровенно гномичен и
сопоставим с ритуальной практикой игры в загадки-отгадки — способом кол
лективной памяти в бесписьменной культуре и в то же время — способом «под
держать порядок в мироздании» простым актом вспоминания и повторения
магически значимых формул. Про «узок был круг этих революционеров и
страшно далеки они были от народа» и про декабристов, которые разбудили
Герцена, до сих пор помнит всякий грамотный россиянин, старше тридцати.
         3	«Правильные» реформы — это власть вожака и стаи плюс полная мар
гинализация всей страны. В еще большей степени это касается, естественно,
персонажей откровенно «волчьих», прямо зачисляемых в революционеры:
Разин, Пугачев, Болотников, Булавин и т.д.
         4	«Безусловно лучшим, наиболее художественным из историко-биографи-
ческих романов является "Пушкин" (1936, ч. 1 и 2), написанный Ю.Н.Тыняно-
    
Архаика и современность

445

    По мере дальнейшего усиления «жреческой» природы большевистского режима, по 
мере формирования новых героических эпох (Гражданская война в Испании; 
Отечественная война), собственно героическая, «волчья» составляющая советской 
эпической традиции убывает, все более замещаясь «песьей» и «партийно-жреческой».
 Постепенно формируется жанр «советской агиографии», причем героями его 
становятся как «отцы церкви» (развитая мифология, связанная с биографией 
Ульянова-Ленина, а в особенности—с его детством и юностью), так и «простые 
советские святые» («Четвертая высота», «Повесть о Зое и Шуре» и т.д.). 
Вероятнее всего, стандартные сюжетные каноны житийной литературы1, этой 
жреческой беллетристики, кладутся в основу жанра бессознательно, как латентно 
присутствующие в сознании «бывших семинаристов» готовые сюжетные схемы 
канонизации святого2. Впрочем, в отношении ключевых фигурантов (Ленин; Сталин) 
«введение в коллективную память» осуществляется на более высоком структурном 
уровне: не биография организуется и мифологизируется по законам традиции, но 
традиция организуется на основе мифологизированной биографии1.