| |
м. соответствующие ленинские тексты — за «положенной» вождю са
моуверенностью и резкостью тона временами ощутима едва ли не паника.
2 Этим, на мой взгляд, объясняются и Брестский мир, и странная уступ
чивость нетерпимого к «буржуазным националистам» Ленина к отделившим
ся прибалтам и финнам. Большевики откусили кусок, который оказались не в
состоянии с ходу переварить, а потому были вполне согласны удовольствовать
ся той пищевой территорией, на какую реально хватало сил («хоть на остро
вке, но с советской властью») Как только сил стало больше, «договоры», как
и следовало ожидать, стали нарушаться один за другим. «Вернуть» Украину,
Закавказье, Туркестан и Дальний Восток хватило сил практически сразу. На
Польше «красные герои» обломали зубы, но ничего не забыли и при первом
же удобном случае, договорившись с родственной по структуре немецкой «ста
ей», взяли свое и в Польше, и в Прибалтике, и в Бессарабии.
3 «Шапки, кепки, варяжские шлемы взметнулись над головами...» [Фур
манов 1970. 15]. Задуманная и спроектированная на волне имперского нацио
нализма начала Первой мировой войны, эта форма навряд ли сыграла бы зна
чительную роль в конце войны, в деморализованной и разложившейся (во
многом стараниями тех же большевиков) царской армии. Однако, почти слу
чайно доставшись большевикам, которым нужно было спешно хоть во что-то
одеват ь свои собственные части, она удивительно удачно совпала с моментом
формирования «новой эпики»
Архаика и современность
439
линными коннотациями' Можно было бы привести сколь угодно много весьма
показательных цитат из «красных» песен и заодно проанализировать не только их
вполне осознанную связь с традиционной эпической героикой, но и куда более
интимную и абсолютно не отрефлексированную с героикой блатного романса
Впрочем, «песенный» в современном смысле слова уровень героики, никогда не
остававшийся без внимания советской пропаганды, сам по себе явно недостаточен
Нужна устойчивая эпическая традиция, с общеизвестными, базовыми циклами сюжетов
и всем прочим арсеналом крупной эпической формы По унаследованной от XIX века
традиции такой формой считается в первую очередь роман, «буржуазный эпос»,
который должно теперь очистить от всего буржуазного и вернуть в незамутненный
статус эпоса Уже в первой половине — середине 20-х годов появляется, «как по
заказу», немалое количество подобных «де-романизированных» романов,
претендующих на роль «красного эпоса» И почти сразу же эстафету подхватывает
новый носитель эпического начала — кинематограф, в особенности после того, как
Великий немой обретает голос
«Де-романизация», разрушение «буржуазного» романного начала заключается в
том числе и в ликвидации либо существенной модификации любовного сюжета
Показательно, что в фадеевском «Разгроме» «романная» любовная тема подана в
тесной связи с двумя откровенно отрицательными персонажами, Чижом и Мечи-ком,
«примазавшимися» к революции «интеллигентами», — она плоть от плоти связанной с
ними культурной традиции, и автору в конечном счете куда симпатичнее простой
натуралистический секс в исполнении Морозки и прочих периодических обладателей
единственной на весь отряд женщины В фурмановском «Чапаеве» данный элемент
сюжета присутствует исключительно на латентном уровне — в качестве
общедидактической темы «женщины на фронте» К теме этой из раза в раз назойливо
возвращается автор, позже, при переработке откровенно слабого романа в сценарий
культового фильма2, она отольется в образ «валькирии-пулеметчицы»
1 Показательно, что «буденновская» форма уже к 30-м годам начинает по
немногу уходить в прошлое, окончательно обретая законный «былинный > ста
тус, А после тою, как в 1941 году «красноармейская» героика была полностью
скомпрометирована, после позорного провала весенне-летней кампании
1942 года и в преддверии Сталинградского контрнаступления, следует струк
турно равнозначный «имиджмейкерский» ход, следующий общей логике воз
вращения к имперской великорусской идеологии, — в армии вводятся нена
вистные когда-то погоны
2 И при создании профанной, десакрализующеи героическую традицию
культуры анекдотов «про Чапаева»
440
В Михайлин. Тропа звериных слов
Анки. В наиболее раннем (и наиболее близком к традиционным натуралистическим
канонам) «Железном потоке» Серафимовича эта тема всплывает только в самом
начале романа как некая не подлежащая воплощению возможность. Позже, в «Как
закалялась сталь»', Островский наконец окончательно расставит все точки над i.
В традиционно-романном начале текста любовный сюжет будет подан как некое
искушение, через которое главному герою необходимо пройти, дабы отринуть его
как помеху на пути своего героического становления2; в собственно «героический»
период протагонист вознаграждается спорадическими и по определению лишенными
какого бы то ни было «романтического» содержания милостями откровенной
валькирии Риты Устинович, причем инициатива, как то и должно, исходит
исключительно с ее стороны.
Женский персонаж возвращает себе сугубо инструментальную функцию1, и
главная коллизия, как
|
|
