| |
будущей
«средневековой» культуры — вот только на ранней стадии варварские короли,
желавшие легитимировать собственное (и своего рода) право на власть на за
хваченных территориях, пользовались по преимуществу (кроме прямых обра
щений за легитимацией к существующим авторитетам: в Константинополь или
в Рим) другим жанром: исторической хроникой. Написанные no-латыни, то есть
на «правовом», имперском языке, «Гетика» Иордана для готских Амалов, «Ис
тория франков» Григория Турского для франкских Меровингов и т д. играли
роль «пропуска в великую традицию». И даже «опоздавшие» варварские эли
ты, которые много позже создавали свои «государства» на далеких окраинах ой
кумены, старательно копировали этот «летописный бум». Чему свидетель
ством — «Повесть временных лет». Более поздние «легитиматоры элит»
(имевшие дело уже с развитой воински-аристократической культурой, старав
шейся сочетать маргинально-волчий «кураж» с чисто хозяйской статусностью)
скорее были обеспокоены детальным прописыванием «достойного» и при этом
«шривого» способа жизни: откуда расцвет литературных традиций.
Архаика и современность
435
традиция, пропустившая через собственную интерпретацию более раннюю,
по-жречески охранительную культуру «центростремительного» мифа и подогнавшая
традиционные сюжеты, образы и смыслы по своему образу и подобию, подвергается
теперь, в свою очередь, интерпретации со стороны по-жречески охранительной
культуры зрелого Средневековья. А та, утратив всякое представление о реальных
мифологических и ритуальных истоках сюжетов, образов и смыслов, дроби г и
сочетает их по своему усмотрению и наполняет совершенно иным содержанием.
Перерабатывается и «основной» сюжет, ставший одной из основ сюжетного
комплекса куртуазной культуры; и по мере утраты памяти об исходном единстве
сюжета и о смыслах ритуального противостояния акцент все больше переносится на
частности. Реликтовые черты сохраняются постольку, поскольку выполняют
орнаментальную либо же фоновую функцию. В ключевом игровом комплексе идей,
связанных с культом Прекрасной дамы, сохраняется мотив явления дамы как
хюбристического в своей основе вызова рыцарю на «пожизненный подвиг», однако он
переводится в христианские («богородичный» комплекс) и феодальные категории
служения и т.д. Сам подвиг также эстетизируется, переходя тем самым в
откровенно игровую плоскость — базовый ритуал, опосредованный перешедшим в иную
культурную среду и утратившим исходную смысловую цельность текстом,
возрождается в ритуале игровом.
А еще чуть позже Шекспир1 гениально и виртуозно разрабатывает и
модифицирует именно частные аспекты, изолированные фрагменты «основного»
сюжета2.
5. СОВЕТСКИЙ ГЕРОИЧЕСКИЙ ДИСКУРС
Анализ тех причин, благодаря которым к концу 1917 года территория бывшей
Российской империи оказалась практически пол-
1 Напомню о той глобальной и всеобъемлющей «игре в рыцари», которая
была свойственна елизаветинской эпохе в Англии и частью которой были в том
числе и театр и литература. «Валькирическая» роль Елизаветы, хюбристической
королевы-девственницы, интересна, помимо прочего, и в связи с теми момен
тами, когда сквозь куртуазные декорации вдруг проглянет нечаянно исходный
ритуал — как в ситуации с «заигравшимся» Эссексом. Сходные мотивы мож
но усмотреть и в ряде других исторических и культурных феноменов, вроде не
менее «игрового» и «куртуазного» двора Екатерины II
2 «Гамлет» — акцент на герое как индивидуальности, со снятием «красави
цы» и «короля», которые остаются лишь как функции от сюжета. «Лир» —
наоборот, акцент на «отсутствии героя». «Ромео и Джульетта» — на «стайной
вражде», понимаемой как семейная (Ильвинги и Хундинги эддической тради
ции), и т.д..
436
В Михаилин Тропа звериных слов
ностью маргинализирована, никак не укладывается в рамки данной главы Важны
следствия — огромное «Дикое поле», протянувшееся от немецкого фронта на западе
до Тихого океана на востоке; поле, включившее в себя не только огромные
территории, но и огромные массы населения. Поле, в чьих пределах законы
выживания и взаимодействия (как на уровне больших человеческих масс, так и на
микроуровне) вполне соотносимы с теми, что действовали в V веке на территориях,
подконтрольных когда-то Западной Римской империи.
Я вовсе не пытаюсь приравнять друг к другу более чем несхожие комплексы
экономических, политических, социальных и иных процессов, между которыми лежат
полторы тысячи лет и огромная пройденная европейским человечеством дистанция
Моя задача куда скромнее — попытаться выявить элементы базового сходства1 в
механизме формирования и функционирования героического дискурса в рамках двух
эпох. Обе они начинали «с нуля» и воспринимали то пространство, в котором
начинали строить собственное бытие, как «вновь рожденное» и, следовательно,
являющее собой героический вызов, подлежащее героическому освоению и «очищению
от хтона».
Понятно, что уровень рефлексии в пределах этих двух эпох был совершенно
разным. Советский эпос уже на самых ранних стадиях своего существования
опирался не на текстовые реликты постепенно уходящего из памяти мифа и ритуала,
а на мощную литературную трад
|
|
